Генри Лайон Олди 
Сборник "Tribute"

Аннотация

Содержание:
1. Цель оправдывает средства  
2. Посети меня в моем одиночестве...  
3. Мы плывем на Запад  
4. Знаете ли вы украинскую ночь?  
5. Сын черной вдовы  

Генри Лайон Олди
Цель оправдывает средства

Tribute to Robert Sheckley

"На Клавине, рудной планете 4-го класса, изыскатели разбили свои лагеря в близком соседстве с посадочной площадкой. Но местная администрация даже не попыталась навести порядок…"
Из докладной записки Виктора Кодье, врача-токсиколога.

…Обуреваемая сомнениями, Лена остановилась в самом низу лестницы. Если она немедленно не ввяжется в какую-нибудь авантюру, которая сулит быстрое обогащение – значит, с ней, Леной Перл, случилось самое страшное: она стала благоразумной!
С другой стороны, поддельный диплом геологоразведчика, контракт с "Interstellar Mines" и прилёт на Клавину в составе экспедиции – все это, от начала до конца, было чистой воды авантюрой. Хорошие ставки, "дальние" надбавки и реальный шанс "вскрыть жилу" влекли сюда многих. Контракт предусматривал немалое разовое вознаграждение, либо долю с разработок "уникальных месторождений", найденных разведчиком.
По дороге сюда Лене довелось проштудировать зубодробительный курс по прикладной геологии. Убивать пять лет бесценной молодости на университет она не собиралась, но знания были необходимы. Иначе как она управится с оборудованием или поймет, что набрела на "рениевую пробку", а не на банальный магнетит, которого здесь – как соленой воды на Старой Земле?!
Выручил Лену гипноадаптер пакетного сжатия, втихаря позаимствованный ею на выставке обучающих технологий. Модель еще не запустили в серию, тестируя на предмет побочных эффектов. Но Лена рискнула (так с ней бывало часто) – и выиграла (это, к сожалению, случалось заметно реже). Гипнокурс с грифом "для служебного пользования", добытый также не вполне законным путем, аккуратно улегся в голове, дав возможность сразу по прибытии на Клавину рьяно приняться за дело.
Подумать только: два года она честно вкалывала ! На задворках Галактики, год – под временным куполом, еще год – в сборном домике, где то и дело случались перебои с горячей водой. Из развлечений в поселке имелся бар с дансингом в старом жестяном ангаре, да фильмотека со всяким старьем вроде «Терминатора-65». Раз в квартал на банковский счет уходило жалованье: ставка, надбавки, премии…
Но, черт возьми, ей требовался настоящий куш, а не эти подачки!
Пешка ломилась в ферзи.
Правда, на Клавине она встретила Виктора, врача-токсиколога, похожего на романтического мачо – если только среди мачо бывают такие мямли и рохли. Пять предложений руки и сердца, в ответ – три категорических отказа и два обещания подумать… Любой идиот догадался бы, что пора ограбить инкассатора компании, стать миллионером, и возлюбленная мигом упадет к твоим ногам!
Увы, Виктор оказался тугодумом.
Два вырванных из жизни года – веганскому жабоглазу под хвост! Срок контракта истекает на будущей неделе, и если не предпринять решительных действий…
С минуту Лена колебалась. Плюнуть на все, выбраться на поверхность и срочно разработать новый потрясающий план, который можно было бы осуществить за оставшееся время? Или все-таки добраться до конца штрека, прорытого за ночь автопроходчиком, и взять образцы?
Вдруг напоследок повезет?
Ободряя девушку, в глубине выработки прилежно гудел автопроходчик. Старается, железяка! Ладно, последняя попытка. Привычным жестом взлохматив роскошную "платиновую" челку, Лена надела каску и зашагала вперед. Включив мощный фонарь на кварковой батарее, она внимательно осматривала стены, но судьба показывала ей очередной кукиш.
В конце штрека по стене, отполированной ультразвуковыми сверлами и оплавленной лазерными бурами, змеилась трещина. Так и до обвала недалеко! Нельзя было ставить лагерь и закладывать шахты рядом с посадочной площадкой. Когда садился грузовик, ее домик с перепугу подпрыгивал, словно намереваясь выйти на орбиту…
Лена посветила в трещину. Пещера? Или просто малая каверна в породе? Прильнув к разлому, она пыталась разглядеть, что находится там, в глубине. От ее дыхания в воздух взлетело облачко золотистой пыльцы. Не удержавшись, девушка оглушительно чихнула. А мигом позже пришло решение. Простое и очевидное, как все гениальное. И как она раньше до этого не додумалась?
Нестандартные образцы с дальних точек, описания и карты. Их еще не отправили в центральный офис компании. "Interstellar Mines" ведет на Клавине разработки, но монополии у компании нет. Их конкуренты – к примеру, "Space Ore Ltd." – заплатят хорошие деньги за чужие секреты.
Очень хорошие!
Ограбление – вот как называлось то, что намеревалась совершить Лена Перл, симпатичная авантюристка двадцати четырех лет от роду. Ее не пугал тот факт, что она еще никогда никого не грабила. Аферы, мошенничество, мелкие кражи, поддельный диплом – но ограбление, да еще с последующим угоном грузового звездолета….
Мысль об угоне посетила ее в последний момент.
И показалась чрезвычайно привлекательной

* * *

– Куда вы так спешите, мадемуазель Перл?
Девушка не ответила, продолжая с целеустремленностью робота шагать к складам. Но у Мишеля Дюраньяка сегодня было общительное настроение и полно свободного времени. К тому же с недавних пор Мишель вновь начал интересоваться особями противоположного пола – с того момента, когда доктор Виктор Кодье наконец вылечил его от эйфориновой зависимости.
– Вам улыбнулась удача? Вас можно поздравить? Но ваша сумка для образцов, если не ошибаюсь, пуста…
Лена молчала. Ей было не до Мишеля. Чихать она на него хотела! Собственно, так она и сделала: обернулась на ходу к назойливому кавалеру и чихнула прямо на Дюраньяка. Кавалер застыл на месте, словно получил разряд из пара-фризера, моргнул – и тоже громко чихнул вслед удаляющейся мадмуазель Перл.
Еще секунда, и Мишель ринулся в сторону медицинского центра.
Он бежал так, словно от скорости зависела его жизнь.

Попасть на склад мог беспрепятственно любой желающий: запасы руды вряд ли интересовали воров. Ценность отдельного куска невелика, а десяток тонн в руках не унесешь. Но в блоке "B", где хранились нестандартные образцы, охранник имелся. Кроме него, за широким прилавком из алюмопласта восседал Марк Гринберг, приемщик компании – брюзга и мизантроп.
– Вы что-то принесли? – зевнув, осведомился он.
Здороваться приемщик считал излишним.
– Нет. Пришла кое-что забрать.
Брюзгливое выражение на лице Марка начало вытесняться удивлением. Но до конца метаморфоза не дошла – опершись о прилавок, девушка чихнула прямо на приемщика.
Словно выстрелила.
В ответ Марк широко улыбнулся, выложил перед собой стопку актов приемки и принялся складывать из них дивных журавликов и чудесных лягушек. Для изготовления хризантем он пользовался миниатюрными ножницами, которые достал из портфеля. Охранник некоторое время смотрел, как приемщик отдается искусству оригами, а потом чихнул и покинул склад, громко распевая спиричуэлс "Go down Moses".
Путь был свободен.
Ключ к сейфам, где хранились образцы и документация, Марк без возражений отдал Лене, лишь бы она не мешала ему складывать особо изысканного голубя. А воспользоваться ключом смог бы и ребенок.

Виктор Кодье, смуглый брюнет тридцати лет от роду, сидел в кресле, закинув ногу за ногу, и просматривал очередной выпуск "Медицинского вестника". Время от времени он отхлебывал глоток кофе и хмурился. Его коллеги на Тангаре-II и Клементине занимались настоящим делом! Растительные алкалоиды, бактериальные токсины, галлюциногены с уникальными свойствами… Открытия делались пачками, описания свойств приводили в тихий восторг и возбуждали в молодом токсикологе острое чувство зависти.
Ну почему судьба занесла его на Клавину? Опасные микроорганизмы отсутствуют, животные не ядовиты, флора нейтральна… Удалось выделить пару слабеньких токсинчиков, но в итоге они оказались близкими аналогами уже известных соединений. Ну да, он не только исследователь, но и врач. А толку? Если коллеге-хирургу есть, чем заняться – одна вчерашняя поножовщина чего стоит! – то ему делать абсолютно нечего. Выводить из запоя горняков? Лечить пилюлями Шредера диарею у поварих? Спасать Мишеля, подсевшего на эйфорин?
Хорошо, Мишеля спасли.
Что дальше?
Есть, конечно, загадки и на Клавине. К примеру, панические бегства стад животных из предгорий, расположенных в четырех милях от поселка. Казалось бы, никакой видимой опасности – а стада вдруг срываются с места и несутся, пыля, по равнине, чтобы за полчаса скрыться за горизонтом. Что гонит их прочь с облюбованных пастбищ? Нападения хищников? Здесь нет таких хищников, чтобы заставить спасаться бегством гигантов-элефантериев! Мелкие землетрясения, вызванные притяжением огромного спутника Клавины? – вряд ли…
Эту тайну Виктор долго тщился разгадать, однако не преуспел. Ничего, до конца контракта – четыре дня, а там он улетит отсюда, с месяц отдохнет на Старой Земле и добьется направления на Сальферну или Пандемониум – вот где настоящий рай для токсиколога!
От мыслей Виктора отвлек шум на улице. Раздвинув жалюзи, он увидел, что возле химической лаборатории собралась толпа. Какой-то человек, взобравшись на пластиковую бочку из-под горючего, декламировал стихи. Приглядевшись, токсиколог узнал Игоря Сенина, коллегу-хирурга.
"Что это на него нашло? Сенин – человек уравновешенный, к эпатажу не склонен…"
Прервав декламацию, Сенин чихнул – и продолжил выступление. Толпа вокруг него стала быстро редеть. Чихая, люди расползались, как муравьи, у которых объявились важные дела в родном муравейнике.
Дверь распахнулась без стука.
– Эйфорин, доктор! – в кабинет ввалился Мишель Дюраньяк. – Я знаю, у вас есть!
– Я не для того лечил вас, Мишель…
– Эйфорин!
Мишель схватил врача за грудки, встряхнул с неожиданной силой.
– Где он?!
– Что вы себе позволяете?!
– Убью!
Тяжелая кювета из фарфора обрушилась на голову Мишеля в тот самый миг, когда наркоман вдруг жалко сморщился и чихнул в лицо Виктору. Дюраньяк разжал пальцы и кулем повалился на пол.
Но доктор даже не взглянул на него.
Клятва Гиппократа – ерунда! Помощь раненому – успеется! Переступив через бесчувственного пациента, Виктор бросился в лабораторию. Наконец-то у него появилась настоящая работа.

Поселок быстро сходил с ума.
Шамиль Джалилов, начальник экспедиции, на полу столовой занимался любовью с поварихой Матильдой. Судя по вздохам и стонам, повариха не возражала. Чуть дальше, у раздаточного лотка, геолог Беата Хоффер – красотка, стройная как манекенщица – жадно поглощала спагетти, зачерпывая их обеими руками из общей кастрюли. Поведение любовников ее не смущало.
Грузчик Ян сидел у кухонного компьютера, с увлечением расстреливая косматых монстров. Шеф-повар хотел было возмутиться, но грузчик чихнул, и шеф-повар ушел на космодром: спорить со штурманом Назибуллой о падении нравов среди молодежи.
В баре охранник рудного склада, не прекращая распевать спиричуэлс, ухватил без спросу литровую бутылку "Remi Martin XO" и принялся опустошать ее из горлышка. В ответ на возглас бармена "А кто платить будет?!" охранник чихнул, забрызгав коньяком полбара, и продолжил возлияние. Бармен же сделался задумчив и удалился в каморку за стойкой. Вернулся он с мольбертом, холстом и красками – и, выйдя на улицу, принялся лихорадочно рисовать пейзаж: сиреневые горы в дымке, долина, замершая в преддверии грозы…
Выходило неплохо.
С полдюжины завсегдатаев бара тем временем самозабвенно вливали в себя дозы горячительного, которых хватило бы для заправки космического челнока. Остальные разбежались: кто – бить морду предполагаемому хахалю супруги, кто – требовать немедленной прибавки к жалованию, а кто – на посадочную площадку, желая немедленно покинуть эту Богом забытую дыру.
Охранник, прикончив коньяк, заснул под стойкой со счастливым лицом человека, достигшего своей цели.
Люди дрались, совокуплялись, пели песни и занимались еще черт знает чем прямо на улице. Мимо них спешили другие люди, не обращая внимания на творящееся вокруг. У каждого имелось срочное дело, которым необходимо было заняться прямо сейчас.

Лена загнала тележку-антиграв в трюм грузового транспорта "Геркулес". Тележка была под завязку нагружена пронумерованными образцами. Чипы с описанием и карты лежали в сумке, висевшей у девушки на плече.
Для угона корабля требовалось оружие. Мощный лучевик Лена без труда отыскала в пустующем полицейском участке. Дальше возникла заминка: она никак не могла найти кого-либо из членов экипажа "Геркулеса". А умение управлять грузовиком не числилось среди ее многочисленных талантов.
Наконец обнаружился штурман Назибулла – он дрых в каюте, утомлен диспутом с шеф-поваром.
Крики и пощечины не произвели на штурмана никакого впечатления. Однако, когда Лена опрокинула на голову Назибуллы ведро холодной воды, штурман проснулся, отобрал у угонщицы лучевик, который она забыла снять с предохранителя, скрутил руки отчаянно брыкающейся и визжащей авантюристке, втолкнул ее в ближайшую кладовку и там запер. После чего, наскоро высушив волосы ионным феном, лег спать дальше.
Он уже месяц мечтал выспаться как следует.

* * *

– Виктор, дорогой, что же все-таки случилось?
Лайнер "Монпарнас" разгонялся, выходя из системы. В двухместной каюте класса "люкс" перегрузки не чувствовались. За кормой таял шарик Клавины – сапфир с прожилками малахита.
Планета улыбалась, вспоминая вчерашнюю потеху.
К обеду люди начали приходить в себя. Они плохо помнили случившееся. К примеру, штурман Назибулла, проснувшись, никак не мог взять в толк, откуда в кладовке для инструментов взялась запертая девушка. Однако пленница ничего объяснять не стала, а стремглав умчалась прочь.
На счастье Лены, приемщик в блоке "B" отсутствовал, а охранник до сих пор валялся под стойкой бара. Ей удалось без помех вернуть похищенное и ускользнуть незамеченной. Образцы и чипы она свалила прямо на прилавок. Разберутся как-нибудь! Это ж надо было отважиться на подобное безрассудство! А она еще опасалась, что становится благоразумной…
Вечером к ней зашел Виктор – усталый, но сияющий.
– Дорогая, ты мечтала о принце на белой яхте?
– И где же твоя яхта, принц? – фыркнула Лена.
Виктор победно усмехнулся:
– Ждет на Тиганской космоверфи. А пока что могу предложить два билета на лайнер!
Он вставил кредитный чип в приемник терминала и пробежался пальцами по клавиатуре. Кроме изображения яхты, купленной час назад за сумасшедшие деньги, на экране высветились фотография и личные данные владельца – Виктора Кодье.
Лена тихо охнула.
– Откуда?!
– Отсюда, – Виктор постучал себя по лбу. – Поздравь меня: я сделал открытие! Фармацевтическая корпорация "Belladonna" уже предложила мне лабораторию. Яхта – это пустяк. Восемь процентов аванса…
– Ты не шутишь?
– Нет. Когда наша свадьба?
– Сегодня!
Лена с визгом бросилась на шею жениху. Она не знала, зачем женщины визжат, однако мужчины от визга балдели. Новый Виктор – напористый и, главное, богатый  – устраивал ее на все сто. Кажется, ей удалось-таки сорвать куш…
Лишь в каюте "Монпарнаса" она окончательно поверила в реальность происходящего.
– Что же все-таки случилось, дорогой? Уж мне-то можно не вкручивать про "массовый психоз"!
– Психоз придумало начальство. Иначе планету закрыли бы на карантин, сделав нас подопытными кроликами. И компании убытки, и нам мало радости.
– А вдруг это действительно опасно?
– Не волнуйся, дорогая. Это споры Fungus Kodier. Пещерный гриб, эндемик, склонный к распространению.
– Через людей?!
– Успокойся, – Виктор поцеловал молодую жену. – На млекопитающих он не паразитирует. Мы для него – только переносчики спор. Вроде пчел.
– Но пчелы не сходят с ума от цветочной пыльцы!
– Никто из нас не сошел с ума, любовь моя. Просто мы наконец занялись тем, чего хотели. Пошли кратчайшим путем к главной цели. Все физические и умственные силы брошены в дело! Представляешь? – глаза Виктора горели. – В таком состоянии человек способен горы свернуть! Я за два часа решил загадку, которая мучила меня два года!
"Какое счастье, – подумала Лена, – что моя цель осталась для него тайной…" 
– Но зачем грибам это нужно?
– Стада, зараженные спорами, спешат уйти от землетрясений. Споры гриба усиливают это стремление, обращая их в паническое бегство. У животных, в отличие от людей, ограниченный набор целей: питание, размножение, инстинкт самосохранения… Мой гриб также желет размножаться, и стада разносят его споры как можно дальше, расширяя ареал обитания. Алкалоид Fungus Kodier действует около двух часов, но я не знаю, все ли споры вышли из наших организмов. Возможны рецидивы. Интересно, передастся ли это по наследству…
– По наследству?
Виктор пожал плечами.
– Если да, дорогая, то в сильно ослабленном виде.
– Ничего, я согласна. Тогда у нашего сына есть шанс вырасти не таким рохлей, как его отец…
Она внезапно изменилась в лице.
– Погоди, дорогой! Но ведь ты говорил, что я – единственная цель и смысл твоего существования!
– Я и сейчас готов это подтвердить, дорогая! – рассмеялся Виктор.
– Тогда почему же, заразившись, ты кинулся не в мои объятия, а в лабораторию? Ты что, врал мне? Работа для тебя важнее моей любви?! Изменник, мерзавец!.. Говорила мне мама: все мужчины – подлецы…
Новый брак, как и положено, начинался со скандала.
А за кормой исчезала коварная Клавина.

12-13 июня 2006 г. 

Генри Лайон Олди
Посети меня в моем одиночестве…

Tribute to Roger Zelazny

Сегодня опять никто не пришел.
Лодочник вздохнул, докурил трубку и встал с чурбачка. Для вечерних посиделок он всегда выносил к берегу чурбачок, ставил под ивой, садился, закуривал и смотрел на воду. Табак он выращивал сам, в огороде, за грядкой укропа и двумя кустами красной смородины. Он много чего делал сам, потому что помощников здесь не водилось.
Только он – и те, кого требовалось перевезти на другой берег.
С недавних пор он остался один.
С давних, поправился лодочник. С давних, приятель. Никому больше не надо плыть через твою дурацкую реку. Мир изменился. Никто не приходит, а ты ждешь, как дурак. Готов поклясться, ты и завтра явишься сюда – ждать. Сотня дел по дому, тысяча забот по хозяйству, а ты, выкроив по минутке от каждого часа, станешь бегать к реке, как мальчишка, и глазеть по сторонам, сопя от огорчения.
Ага, так и будет, и никак иначе.
Тонкие ветви ивы купались в черной воде. В бочаге плеснула рыба. Луна, белесая, как рыбий пузырь, качалась в смутном небе. Вдали, за рекой, выла собака. Отражаясь от луны, вой дробился, расслаивался, летел над коврами маков и диких лилий. Казалось, воет не один пес, а по меньшей мере, три.
– Хватит, дурачок, – шепнул лодочник, словно несчастный зверь мог его услышать. – Хватит. Не трави душу. Ну, луна, понимаю. А их все равно нет, хоть вой, хоть рвись с цепи…
Он знал, что на той стороне реки тоже никого нет. Несколько раз он садился в лодку – без пассажиров, хотя это было противоестественно! – и плыл на другой берег. Оставив лодку на песчаной косе, он шел и шел, углубляясь в дикие, безлюдные земли. Крепкие, хотя и непривычные к долгой ходьбе ноги меряли пространство. Зоркие, несмотря на возраст, глаза шарили вокруг, слезясь от надежды. По дороге он волновался, что лодку могут украсть.
Иногда он кричал:
– Э-эй! Эге-ге-гей!
Ему не отвечало даже эхо. Здесь не было эха, хоть в бубен стучи.
Время лодочник рассчитывал так, чтобы успеть вернуться к вечеру, переплыть обратно и ночевать в хижине, а не под открытым небом. Иногда, по пути домой, он думал, что стоило бы хорошенько запастись провизией – и уйти в поход дней на пять, или на неделю. А вдруг там, за рекой кто-то остался? Затаился в пещере, укрылся в лесу; спрятался за скалой и боится выглянуть… Не все так общительны, как некий брошенный на произвол судьбы лодочник.
В конце концов, если они перестали являться на этот берег, то им совершенно необязательно исчезать сразу по обе стороны реки! Надо взять сыра, и лепешек, и курева, и воды в бурдюке, набрав ее из родника, потому что из реки пить нельзя, и пойти куда-нибудь, куда угодно. Может быть, даже туда, откуда они приходили раньше. Найти их, спросить, почему столько времени никого нет…
Ясное дело, он тешил себя иллюзиями, но есть ситуации, в которых тебе остаются лишь иллюзии. Он знал, что не уйдет ни на пять дней, ни тем более на неделю. Он не мог так долго оставлять лодку без присмотра.
Взяв чурбачок под мышку, он побрел к хижине. Они ушли, думал лодочник по дороге. Они ушли, и я не понимаю – куда. Они забыли дорогу к реке, и я не знаю – почему. Это началось давно, но я не помню – когда именно. Что мне осталось? Лодка, река и славный табачок. Пожалуй, немало. Я знаю многих, кто с удовольствием поменялся бы со мной местами.
Раньше, везя пассажиров через реку, он иногда в шутку спрашивал: не хочет ли кто-то поменяться с ним местами? Желающие, как ни странно, встречались редко. Но кое-кто соглашался. Если сосчитать всех, давших согласие, выйдет вполне пристойная компания.
Многие – это немногие, умноженные на время.
Лодочник улыбнулся, вспоминая, как предлагал хитрецам сесть на весла. Лодка через минуту начинала вертеться, вода хлюпала через борт. Хитрецы тщетно орудовали веслами, бранясь и всхлипывая, остальные пассажиры вопили от страха… Когда он наконец возвращался на законное место, его благодарили. Крохотный мир лодки на мгновенье забывал, где они, кто они и куда плывут. Оставалась лишь шутка, и глупость, и страх, и спасение.
Вполне достаточно.
Высаживаясь, каждый давал ему монетку. Возвращаясь домой, отдыхать или за новой партией желающих переправиться, он останавливал пустую лодку на середине реки и бросал монетки в воду: одну за другой. Какой-то пассажир, грустный человек с влажными глазами навыкате, задержавшись на переправе, потому что в тот день пришло много народу, сказал ему:
– Так делают, чтобы вернуться. Куда хотите вернуться вы, лодочник?
– Я хочу вернуться на свою реку, – ответил он.
Грустный пассажир удивился:
– Неужели? Разве вы когда-нибудь покидали эти места?
– Нет, – ответил он. – Никогда. А разве для того, чтобы хотеть вернуться, непременно надо сперва уйти?
– Вы философ, – засмеялся грустный пассажир. Смех у него был под стать облику: тихий и невеселый. – Тогда сделайте одолжение, киньте монетку и за меня. Я тоже хочу однажды вернуться. Февральский снег, рыхлый и ноздреватый, вкус свежего хлеба… Крики галок над колокольней. Да, я очень хочу вернуться. Я бы кинул сам, но свою монетку я только что отдал вам.
Лодочник, извиняясь, развел руками:
– Ничего не получится. Простите, если обидел, но я не умею лгать. Такие, как вы, не возвращаются. Зачем зря тратить монету?
"Зачем зря тратить желание?" – хотел добавить он, но промолчал. Монетка что, ерунда – бульк, и нету, а хорошее желание всегда пригодится. Даже на той стороне, где маки и лилии.
– А такие, как вы, не уезжают, – подвел итог грустный. – Ладно, я пойду. Удачи!
На середине реки лодочник все-таки кинул в воду монетку за этого пассажира. На всякий случай. Монетка, конечно же, пропала даром. Впрочем, остальные монеты утонули со смыслом, вряд ли большим, а значит, беспокоиться было не о чем.
Сейчас, в сумерках возвращаясь к хижине, лодочник вспомнил грустного пассажира. Жаль, что он не вернулся. Сидели бы вдвоем, на двух чурбачках, курили и болтали бы о пустяках. Грустный научился бы грести, и конопатить лодку, и ухаживать за курами…
Лодочник остановился.
У него перехватило сердце. На лбу выступили крупные капли пота. От волнения ему показалось, что возле хижины стоит грустный пассажир с влажными глазами навыкате. Лишь спустя два томительно-долгих удара сердца он понял, что ошибся.
У хижины стояла женщина.
Он ускорил шаг, но быстро опомнился. Негоже бежать навстречу случайной гостье, словно ты – сопливый мальчишка. Мало ли, что здесь давно никто не появлялся. Возможно, с завтрашнего утра они пойдут толпами – только успевай перевозить. Надо будет заново просмолить лодку, и разобраться с уключинами. И укрепить причал: случались дни, когда третья справа доска не выдерживала.
Он уже и забыл, когда они случались, такие дни.
– Добрый вечер, – сказала женщина, дождавшись, пока он поднимется по тропинке. – Я понимаю, что некстати… Вы разрешите мне переночевать в хижине? Поверьте, я не стесню.
Высокая, стройная, она была в годах, но не выглядела старухой. Уж точно, не старше лодочника. Ветер трепал подол черного платья, шелестел на белых кружевах воротничка и рукавов. Ноги, открытые до колен, казались изящными и сильными. Чувствовалось, что женщине доводится много ходить пешком, и она знает толк в удобной обуви.
В правой руке женщина держала серп.
– Разве вам не надо на тот берег? – удивился лодочник.
– Мне? Нет. А что, там кто-нибудь есть?
– Нет. Я думал…
Он хотел сказать, что перевезет ее, и с этой минуты на том берегу будет она, а дальше, глядишь, все опять наладится, станет, как раньше… И не сказал. Вой собаки стих, луна поднялась выше. В наступившей тишине стало слышно, как внизу плещет река.
– Уже поздно, – лодочник поставил чурбачок на землю. – Давайте ужинать. У меня есть сыр, лепешки, и сушеная рыба, и вода из родника. Еще на леднике яйца, пять штук. Мои куры хорошо несутся. Вы как любите, вкрутую или "в мешочек"?
– Я люблю яичницу, – ответила женщина. – У вас найдется сковородка?
Сковородка нашлась. Вскоре на ней зашкворчала грудинка, которую гостья извлекла из дорожной котомки. Яйца растеклись между поджаренными ломтиками, застывая и уплотняяясь. Сушеная рыба быстро превратилась в набор из маслянистых ребрышек, жирной спинки и тускло-красноватой, слезящейся икры. Сыр расплавился на подогретых лепешках, а сверху женщина насыпала горсточку мелко порубленного укропа.
– Царский ужин, – сказал она. – Спасибо.
– Это вам спасибо…
Все это время лодочник сидел на чурбачке, курил вторую за вечер трубку и смотрел, как она стряпает. Чудесное зрелище. В самом начале он сунулся было помочь, но женщина решительно отстранила его, велев принести воды и отдыхать. Уверена, что вы устали, сказала она. Я что, я просто шла и глазела по сторонам, а у вас река, и лодка, и хозяйство, и вообще…
Он не стал спорить. Хотелось, конечно, возразить: дескать, вы целый день шли, а может, и не день, и даже не неделю, пока я бездельничал на бережку… Но грудинка пахла так вкусно, а лепешки с сыром и зеленью выглядели так красиво, что любой спор заканчивался, не начавшись. 
– У вас есть инструменты? – спросила она после ужина.
Он встревожился. Сейчас женщина попросит иголку и нитки, а костяная игла и моток суровых ниток вряд ли уместны, если возникла нужда пришить оторвавшееся кружево.
– Что вам нужно?
Вопрос прозвучал грубовато. Он покраснел от стыда. К счастью, сумерки скрыли его неловкость. Вечером все кони бледны, как говорил один пассажир, мрачный и неприветливый.
– Я хочу привести в порядок мой серп. Хорошо бы точильный камень, и наждак…
– Конечно! У меня есть даже ножовка по металлу…
Он снова покраснел. Хвастается, как мальчишка! Но женщина благодарила его со всей искренностью, а ножовка привела ее в восхищение. Через десять минут, доедая от нечего делать последнюю лепешку, он с удовольствием наблюдал, как она возится с серпом. Чем-то это напоминало его возню с веслами. Привычка, за много лет не утратившая оттенок любовности.
Темнота не была женщине помехой. Ей вполне хватало света луны.
– Я бы мог смастерить вам новую рукоять для серпа, – сказал он. – Здесь рядом есть буковая роща. Ваша старушка, конечно, еще послужит. Но всегда хорошо иметь под рукой запас.
Она улыбнулась.
– Вы очень любезны.
Лодочник понял, что это отказ, но рискнул еще раз.
– Я умею работать с деревом. С металлом – не очень, а с деревом умею. Я сам делаю себе весла. Хотите посмотреть?
– Уверена, что у вас чудесные весла, – засмеялась она. – И золотые руки. Просто мне не хотелось бы обременять вас пустой работой. Если я ухаживаю за серпом по привычке, это не значит, что и вы должны делать то же самое. Но если случится чудо, и у меня возникнет нужда в новой рукояти, вы будете первым, к кому я обращусь.
– Хорошо, – серьезно кивнул лодочник. – Пусть я буду первым.
Женщина вдруг отложила серп в сторону.
– Знаете, что я скажу? Я удивляюсь, почему вообще не выбросила эту железяку. Кому она теперь нужна? – разве что мне. И то как память. Одни хранят любовные письма, другие – медальон с локоном волос, а я – этот серп.
– А я – лодку.
Слова вырвались сами, непроизвольно. В следующий миг он уже пожалел о сказанном. И, чтобы скрыть замешательство, задал вопрос – главный, мучительный, который терзал его день за днем, пока он ждал на берегу:
– Скажите, там, откуда вы пришли… Там и впрямь больше никого нет?
– Никого, – ответила женщина.
– Совсем?
– Совсем.
– И никто больше не придет к переправе?
– Думаю, что так. Я искала – может, хоть кто-то остался… Я очень долго искала. Там, откуда я пришла, есть много заповедных уголков – в джунглях, в горах, на островах. Не скажу, что обошла их все, но…
Она не договорила, бесцельно играя серпом.
Я их всех перевез, подумал он. Всех. До единого. Ему казалось, эта мысль должна принести покой и удовлетворение, но он ошибся. На сердце скребли кошки, руки, словно чужие, лежали на коленях. Сейчас он был лодкой, брошенной на произвол судьбы.
– А зачем вы пришли сюда?
– Я вам надоела? – она кокетливо оправила платье.
– Нет, что вы! Я просто… я хотел спросить… Ну, вам же не надо на тот берег!
– Простите, я не думала вас смутить. Понимаете, когда я убедилась, что нигде никого не осталось, я задала себе вопрос: а на том берегу? Мне захотелось переплыть реку, пройтись по землям, где я раньше не бывала, найти хоть кого-то, кто скажет мне, что я еще существую, что я – не бесплотная тень… Теперь я понимаю, как это было глупо.
Лодочник нахмурился, чувствуя, что к горлу подкатывает ком, и решился.
– Вы – не тень. Вы существуете. Хотите, я скажу вам это сто раз подряд?
– Хочу, – ответила она. – Но уже очень поздно. Пора ложиться спать.

Утром женщина ушла. Лодочник предлагал свозить ее за реку, погулять, нарвать букет лилий… Ничего не получилось. Женщина сказала, что вернется, откуда пришла, и продолжит поиски. Что остались еще укромные места, где вполне мог бы кто-то сохраниться.
Что минутная слабость ничего не значит.
Когда она скрылась за буковой рощей, лодочник долго смотрел ей вслед. Стройная, легконогая, в черном платье с белыми кружевами, с серпом в руке, она почти бежала, словно боялась: умерь она шаг, и ее потянет назад.
До обеда он возился в огороде. Потом чинил лодку. Потом вытащил лодку подальше на берег, под навес. Весла завернул в дерюгу и положил рядом. Вернулся в дом и собрался в дорогу. Она не могла уйти далеко. Если он поспешит, он успеет ее догнать. А если даже и не догонит сейчас, то обязательно найдет после. Со временем. Уж чего-чего, а времени у него навалом.
Он знает, где ее искать. В укромных местах. В заповедных уголках. Не может быть, чтобы двое не встретились там, где не осталось никого, кроме них, Адама и Евы нового мира.
И она еще нестарая.
В любом случае, младше его.
"Надо будет потом вернуться за собакой, – думал лодочник, уходя и не оглядываясь. – Хорошая собака всегда пригодится в хозяйстве. Вернуться, привести лодку в порядок, переплыть на тот берег и забрать Кербера с собой. Старик заслужил это. Да, и не забыть ножовку по металлу – боюсь, пес до сих пор на цепи…"
На дне покинутой реки блестели камешки.
Словно мириады монеток.

19 июня 2006 г. 

Генри Лайон Олди
Мы плывем на Запад

Tribute to J. R. R. Tolkien and his continuers

Авторы благодарят М. Фрая, А. Пехова, О. Громыко, М. Харитонова, С. Логинова, Ш. Врочека, М. Дубровина, В. Васильева, В. Зыкова, А. Романовского и других коллег за неоценимую помощь в создании этого рассказа.

– Ты кто? – в ужасе спросил Элронд.
Владыка Раздола, не знавший страха в битвах тысячелетий, пятился назад, рискуя свалиться в море. Вокруг него ошеломленно молчала Серебристая гавань. Изящные суда в пене белоснежных парусов, друзья по оружию, жены и дети, все, кто пришел проводить уходящих навеки – казалось, небо, и то затаило дыхание.
– Ты кто? – повторил носитель кольца Вилья.
– Эльф! – каркнуло существо. Оно словно минуту назад выбралось из подземелий Барад-Дура, где Черный Властелин, хохоча, веками мучил его. – Ну ты, дядя, даешь! Разуй гляделки! Эльфы мы, потомственные…
Существо приплясывало на полусогнутых ногах, временами зависая в воздухе, как если бы ничего не весило. Минуту назад оно шустро ковыляло по доскам во главе целой толпы незваных гостей. Тело уродца было полупрозрачным. Кончик носа алел спелой малиной. Щеки густо испещрили склеротические жилки.
Вне сомнений, уродец чего-то ждал от владыки. Глазенки, красные и мутные, вперились в Элронда. Под глазами набрякли мешки цвета туч над Мордором. Изо рта на всю гавань несло перегаром.
– А ты кто? – пытаясь сохранять хладнокровие, спросил Элронд у второго визитера.
– Ну, эльф! – с вызовом рявкнул тот. – Мне каюту на троих!
Пепельно-серые, сплошь в перхоти волосы нахала падали ниже плеч. Он был смугл кожей, походя на уроженца Мустангрима. Черные вывороченные губы лишь усиливали сходство. Из-под верхней торчали клыки, достойные ночного упыря, кровожадного обитателя Могильников. Глаза горели двумя желтыми плошками. В них читалось намерение выгрызть требуемую каюту хоть у самого Балрога, явись демон на причал.
За спиной чернокожего висел кривой меч без ножен.
– Почему на троих?
– Бабы со мной! Любовь! У меня если любовь, одной бабы никак не хватает…
Он выхватил из толпы двух женщин, похожих на него как две капли воды. Разве что клыки у дам были длиннее и острее. С кончиков, напоминающих иглы, капала слюна. Губы первой красавицы, разбитые молодецким ударом кулака, висели оладьями. Под глазом второй виднелся кровоподтек – хорошо различимый, несмотря на цвет кожи.
Запястья обоих украшали многочисленные фенечки – веревочки с узелками.
– Вот! Мелисса и Сарисса!
Малорослые, субтильного сложения, Мелисса с Сариссой хихикнули.
– Змейссы!.. – простонал кто-то на ближайшем корабле. – Друзья, смотрите: змейссы и пиявссы!
Руки женщин покрывала сложная татуировка: змеи горели синим пламенем. Совсем как живые, гадины без перерыва шевелились, а от огня тянуло гарью аж до самых доков.
– Болван! – с презрением бросил чернокожий, щелкнув клыками. – У нас, у эльфов, окончание женского имени на «сса» означает высочайший титул. Сса, ссу, ссы… Принцесса, в смысле. Ладно, будем плыть, я научу вас, бездельников, грамоте…
– И ты тоже эльф? – осведомился владыка, переводя взгляд дальше.
Худой и костлявый дылда кивнул. Каждые две минуты он доставал из кармана вышитый кисет, клал на тыльную сторону ладони маленькое колечко – и насыпал внутрь кольца щепотку серой пыли. Затем наклонялся и, трепеща ноздрями, втягивал пыль носом. Длинное породистое лицо содрогалось, странно заостренные уши, плотно прижатые к черепу, начинали шевелилиться.
После очередной понюшки он чихал, становился на колени и с вниманием изучал грязную ступню девицы, торчавшей рядом с ним.
Босявка стоически терпела осмотр.
– Ты нюхни, – предложил дылда Элронду. – Высший сорт! Обостряет интеллект и улучшает память. Перестанешь дурацкие вопросы задавать.
– Может, тебе уже хватит? – деликатно осведомился владыка Раздола.
– Еще колечко, и хватит, – согласился дылда, почесав кончик левого уха. – До начала рейса. Не волнуйся, папаша. Если передоз – тоже полезно. Служит самоочищению класса, и все такое. Это я тебе, как сверхчеловек сверхчеловеку. Короче, начальник! Я тебе – кольцо отборного эльфийского коксу, а ты мне – каюту «Люкс»…
Босявка с одобрением хмыкнула, поставив на причал ведро, доверху полное объедков. От ведра воняло гнилью, как в Мертвецких Болотах. Казалось, чья-то служанка, которую хозяин отправил на помойку, сбежала в гавань – под шумок укатить на Запад без билета.
– Мы, эльфы, мир спасли, – она стала загибать пальцы, тыча рукой в сторону Элронда. – Значитца, так: от нашествия орков – один раз. От извержения вулканов – два раза. От черного мора и белой сыпи – пять раз. На мордорских фронтах – регулярно. Великие одолжения иным расам – несчитано. И теперь на какую-то лохань не пущают? Братья и сестры! За что кровь проливали? За что, я спрашиваю?!
Толпа загудела, соглашаясь.
– К оружию! – не выдержали раздольцы на кораблях. – Это орки!
– Шиш тебе! – хором возразила толпа. – Эльфы!
– Можно вас на минутку?
Кто-то робко потянул Элронда за рукав. Владыка обернулся. Возле него топтался сутулый мужчина в пенсне с круглыми стеклышками.
– Я из Лориэна, – еле слышно сообщил он. – Из резервации. Ну, вы понимаете… У меня вопрос. Как на кораблях с людьми? В смысле, с наличием?
Владыка Раздола задумался.
– Людей нет, – наконец сказал он. – Есть двое хоббитов. И один маг. А что?
– У меня проблема, – мужчина в пенсне наклонился к уху Элронда. – С эрекцией.
– Сочувствую. А при чем здесь люди?
– Не встает. Если есть хоть один человек на расстоянии дня пешего пути – не встает, хоть тресни! Я уже и Виагру, и «Жезл Дракона», и тайский массаж… А жена ребеночка хочет. Мы, эльфы, вообще детишек любим. Вот и решили: на Запад. Так говорите, хоббиты? Ну, не знаю…
Стеклышки пенсне грустно блеснули.
– А нельзя, чтоб хоббитов с магом – отдельным лайнером? И пусть плывут от меня подальше? Мало ли как сложится! Наш эльфийский организм – дело тонкое. А мы ребеночка Элрондом назовем, в вашу честь! Вы уж не сомневайтесь…
– Пшел вон, штафирка! – сухо приказал широкоплечий блондин, отодвигая будущего отца в сторону. – Сэр, разрешите представиться!
Белокурая бестия носила военную форму: темно-синюю с фиолетовым отливом. На рукаве блестела нашивка: два параллельных зигзага плюща.
– Штандартенфюрер Энедо Риннувиэль, дивизионная политразведка. Спецчасть «Цветущая Слива», подразделение Сотмар э-Бреанель. Последние два года работал среди людей под прикрытием. По легенде – Нед Коллинз из Танесберга, капитан 2-го Разведывательного Управления Его Величества короля Георга. 3-й отдел, группа внедрения. Можете проверить, сэр.
Элронд почувствовал, как пот холодными струйками стекает ему за шиворот.
– Чего вы хотите, штандартенфюрер?
– Взять на борт меня и моих товарищей по оружию. Танковая бригада противника висит у нас на хвосте. К вечеру танки войдут в гавань. Если мы не успеем отплыть, гарантирую всем оставшимся мучительную смерть. Люди пленных не берут, проверено опытом.
– Мы не успеем!
– Должны успеть, сэр. Если вы и оставите кое-кого гибнуть под гусеницами, история вас оправдает. Честь имею!
Блондин смешался с толпой, оставив взамен себя бодрого типчика с лицом игрока и мошенника. На шее типчика отчетливо пульсировали жабры. В руке он держал кварцевый стакан, доверху наполненный синюшной жидкостью.
– Летающий Зомби, – заявил типчик. – Не боись, шеф, это не я – зомби. Это коктейль так называется. Хошь глотнуть?
– Нет, спасибо, – отказался вежливый Элронд. – У меня язва.
– Не хошь, как хошь. А меня зови Кратокрилом. Древнее эльфийское имя, не хрен с бугра!
– Вы тоже эльф?
– Ясен пень, эльф! Коренной, двоякодышащий! Левитирую предметы, пилотирую звездолет, провожу сеансы психоанализа. Воинское звание – майор. Готов руководить погрузкой. Шеф, вы пока отдохните, хлебните горячительного, а я эту шваль налажу по трюмам…
На ближайшей стене дока кто-то из самозванцев, сдвинув каску набекрень, уже рисовал ядовито-желтым аэрозолем стрелу без оперения. Над стрелой красовалась надпись на пиджин-синдарине:

«На Запад!»

Новеньким граффити любовалась компания механиков в комбинезонах, испачканных машинным маслом. Пояса работяг оттягивали наборы гаечных ключей и увесистые монтировки. В руках они держали кто – обрез, кто – помповое ружье.
– Мы, эльфы, поздно взрослеем, – вздыхал их лидер, седой патриарх. Грудь его, тускло блестя, украшала казенная бляха: «Техник Снеженска-4». – Кто, к примеру, эльф-тридцатилетка? Пацан. Хуже пятилетнего ребенка. Залезет наш брат эльф ночью на склад, и что возьмет? Банку консервов? Коньяк? Ничуть не бывало! Оловянных солдатиков тащат, грузовички заводные, конфеты, кульки с печеньем. Дивный мы народ, право слово…
– А в мое время эльфы вели себя иначе, – неуверенно бросил старенький хоббит, один из двух, увозимых Элрондом на Запад.
Он почесал лысину и дрожащим голоском затянул:
– О Элберет Гилтониэль!..
Минута, и хоббит был схвачен отрядом дикарей в зеленых штанах и куртках. Лица дикарей покрывала боевая раскраска – изображения орлиных голов, сцепившихся клювами. На шее, в мочках ушей, в носу – везде висели украшения из кости и раковин. Пряди иссиня-черных волос падали на раскосые глаза, тонкие губы кривились в зловещих ухмылках.
Со сноровкой, выдававшей большой опыт, они привязали несчастного старичка к столбу и принялись метать в него томагавки, дротики и отточенные заклинания, стараясь продлить мучения пленника.
– И'еллах! – кричали дикари, и громче мужчин вопили бешеные скво. – Ашхаду ан ля иляха илля И'еллах! О Элберет Гилтониэль! Ва ашхаду анна Мухамаддан расуль И'еллах! Селиврен пенна Мириэль! Илуватар Акбар!
– Я по бабушке эльфийка! – заглушая дикарей, визжала толстая гражданка, потрясая ворохом справок с печатями. – И по дедушке эльфийка! Я на оккупированной территории жила! Мне в Валинор, для воссодинения с родственниками!
Ее многочисленные дети рыдали хором. Муж, эльф в кожаном пиджаке и темных очках с зеркальными стеклами, мрачно ухмылялся. Больше всего он походил на киллера в перерыве между двумя заказами.
– Генофонд расы исчерпал себя, – сказал киллер, тряхнув волосами, стянутыми на затылке в конский хвост. – А все почему? Консерватизм наших лидеров! Им, видите ли, не нравится вмешательство на генетическом уровне…
Он пнул острым носком туфли шину своего «Кентавра-купе». В ответ бортовой компьютер машины включил сигнализацию, выдвинув из башенки стволы тяжелых пулеметов.
За гаванью что-то грохотало и раскалывалось. Столбы дыма стояли над холмами. Грибовидное облако ползло со стороны Шира. Сгущался мрак. Трассирующие пули чертили огненные пунктиры. Два звездолета шли на посадку в дюнах. Сыпал град из мелких артефактов. В небе кружили чудовища, все с заостренными ушами.
Надо было уплывать, пока не поздно.
Высокий, с благородным челом, стоял Элронд, владыка Раздола, сын Эарендиля Благословенного и Эльвинг Спасенной. Корона из серебра блистала в его кудрях. Золотой перстень с сапфиром лучился на пальце – величайшее из трех эльфийских колец. Искры играли в серых, как облака над горами, глазах владыки. Древний властитель, могучий воин, полуэльф по рождению, избравший судьбу и долг Перворожденных – сдерживая напор толпы в Серебристой гавани, в преддверии финального отплытия на Запад, он вспоминал своих .
Витязей конца Второй Эпохи.
Лучников на стенах Хельмовой Пади.
Сыновей на холмах перед Барад-Дуром.
Жену, уплывшую в Валинор раньше мужа.
Дочь на престоле королевства людей.
Эльфов Средиземья.
Вокруг бурлило сонмище незнакомцев. Пьяницы, наркоманы, воры, служанки, наемники, убийцы, колдуньи, импотенты, шпионы, амфибии, космолетчики, офицеры, скандалисты – глаза красные, черные и желтые, клыки и жабры, татуировки, грязные пятки…
Собрав волю в кулак, Элронд набрал в грудь воздуха.
– На кораблях! Слушать меня!
Клич его громом раскатился над Серебристой гаванью, перекрыв шум и гомон. Казалось, само небо застыло, трепеща в ожидании.
– Приказываю…
Он вскинул руку, сверкнув сапфиром кольца.
– Приказываю потесниться!
Те, кто был на кораблях, проглотили языки от изумления.
– Мы заберем отсюда всех! Всех!
Причал онемел.
– Ни один эльф не скажет, что ему было отказано в пути на Запад!
Тишина.
– Да будет так!
Толпа ринулась по сходням. Роняя чемоданы, баулы и заплечные мешки, теряя жезлы и справки, обрывая погоны с мундиров, бросая в воду зонтики… Хрустнул под ногами стакан. Брызжа помоями, покатилось ведро. Сходни трещали, грозя подломиться.
На кораблях спешили разместить гостей.
«Вас вылечат! – беззвучно шептал Элронд, следя за столпотворением. – Всех вылечат! Светлый берег и дальний край, осиянный зарей – на зеленых холмах Запада вы забудете скорбь и злобу, тщеславие и мстительность! Прежний облик вернется к вам, о братья мои! Не знаю, какой подлый Моргот исказил ваши тела и души, превратив в ватагу орков… Но я не могу оставить вас здесь, на произвол судьбы! Это выше моих сил…»
Ветер метался над Серебристой гаванью, надувая паруса.
– На Запад!

Декабрь 2006 г. 

Генри Лайон Олди
Знаете ли вы украинскую ночь?

Н. В. Гоголю — из XXI века с любовью

Из новостей электронного книгоиздания:
«„Сделай сам!“ — издательским домом „Писарь“ разработана программа адаптации литературного текста применительно к вкусам современного читателя. Расширение текстового пространства, усиление динамики событий, разбивка на необременительные абзацы, привлечение лучших образцов из бестселлеров последних лет — к вашим услугам…» 

* * *

Знаете ли вы украинскую ночь? О, вы не знаете украинской ночи! Всмотритесь в нее.
— Я — «Сокол»! Я — «Сокол»! Захожу для бомбового удара! 
— Берегись! Они на хвосте! 
— Где истребители?! 
Трассы пуль распороли темень.  С середины неба глядит месяц. Необъятный небесный свод раздался, раздвинулся еще необъятнее. Горит и дышит он. Зарево над ядерным могильником, в который превратилась Диканька, заставило мир содрогнуться. Кони всадников Апокалипсиса топчут луга. Пришел их день! — черный, убийственный день без солнца.  Земля вся в серебряном свете радиации ; и чудный воздух и прохладно-душен, и полон неги, и движет океан благоуханий — горящая плоть, паленая резина, солдатский пот .
Божественная ночь! Очаровательная ночь!
Ночь мечей и копий! 
Недвижно, вдохновенно стали леса, полные мрака, и кинули огромную тень от себя.
— Ариэль! Что там, во мраке? 
— О-о! Это орки! Они прячутся в тени! 
— Руби! 
— Коли! 
— Выпускай им кишки! 
— Топи их в пруде! 
Тихи и покойны эти пруды; холод и мрак вод их угрюмо заключен в темно-зеленые стены садов. Колышутся на дне белые лица утопленников. Лишь изредка маг-некромант поднимет их для гиблого дела — и распухшие, укрытые доспехами из вцепившихся раков, неумолимые трупы идут исполнять приказ. Призраками скользят они меж деревьев.  Девственные чащи черемух и черешен пугливо протянули свои корни в ключевой холод и изредка лепечут листьями, будто сердясь и негодуя, когда прекрасный ветреник — ночной ветер, пахнущий соляркой танков и кожей доспехов , подкравшись мгновенно, целует их.
Весь ландшафт спит.
Не спят лишь роботы-десантники. Оставив трюмы космобота «Неистовый», лязгающей гурьбой идут они покорять Землю.  А вверху все дышит, все дивно, все торжественно. А на душе и необъятно, и чудно, и толпы серебряных видений стройно возникают в ее глубине. Рушатся города. Монстры пожирают блондинок. Эльф выхватывает верный кольт 45-го калибра. Черный Владыка наводит морок на цитадель, охваченную страхом . Божественная ночь!
Очаровательная ночь!
Зомби тянут руки к окнам хат, откуда пахнет теплой кровью. Мертвецы хотят, чтобы царство смерти раскинулось до самого горизонта.  И вдруг все ожило: и леса, и пруды, и степи. Ожило — но ненадолго!  Сыплется величественный гром украинского соловья, и чудится, что и месяц заслушался его посереди неба… Нет! это не соловей! Это гром плазмотронов линкора «Батюшков». Снижаясь, он уже готов присоединить Диканьку к Российской Космической империи! Нейроизлучатели накрыли территорию; искусственный сон охватывает местных жителей.  Как очарованное, дремлет на возвышении село. Еще белее, еще лучше блестят при месяце толпы хат; еще ослепительнее вырезываются из мрака низкие их стены. Еще ярче пылают скирды сена, подожженные из огнеметов. 
Песни умолкли. Все тихо.
Благочестивые люди уже спят. Некоторые партизанят в окрестных лесах. Кое-кто превратился в мутантов.  Где-где только светятся узенькие окна. Перед порогами иных только хат запоздалая семья совершает свой поздний ужин.
Свой последний ужин. 
— Да, гопак не так танцуется! То-то я гляжу, не клеится все. Мир рухнул, кругом бои, Ктулху вышел из глубин.  Что ж это рассказывает кум? А ну: гоп трала! гоп трала! гоп, гоп, гоп! — так разговаривал сам с собою подгулявший мужик средних лет, танцуя по улице с автоматом подмышкой . — Ей-Богу, не так танцуется гопак! Что мне лгать! ей-Богу, не так! А ну-ка длинной очередью по взводу звездной пехоты!  А ну: гоп трала! гоп трала! гоп трала! гоп, гоп, гоп!
— Вот одурел человек! Так и палит во врага!  Добро бы еще хлопец какой, а то старый кабан, детям на смех, танцует ночью по улице! — вскричала проходящая пожилая женщина, неся в руке солому и ржавый протазан . — Ступай в хату свою. Пора спать давно!
И все, кто остался жив, заснули. 
Знаете ли вы украинскую ночь?

Генри Лайон Олди
Сын черной вдовы

Tribute to Robert E. Howard

Тьма клубилась плотным облаком, текла вязкими струями, обволакивала. Сколько ни напрягай зрение – все равно ничего не увидишь. Но Краш уже знал: если, наоборот, расслабиться, перестать до рези в глазах всматриваться в окружающий мрак и зажмуриться, оставив лишь крошечные щёлки между век – тьма начнет твердеть, застывая подобно черному воску. Тогда, спустя дюжину ударов сердца, можно будет разглядеть стены пещеры, сочащиеся влагой, плиту из полированного гранита, закрывающую вход, и широченный лаз под потолком, откуда едва ощутимо веет теплым воздухом с легким запахом мускуса.
И еще – тлена.
Это умение – видеть в темноте – пришло к нему недавно. Три дня назад? Четыре? Неделю? Краш не знал точно. Он потерял счет времени. Поначалу он пытался считать дни своего заточения: кажется, еду и воду приносили раз в сутки, хотя он был не вполне в этом уверен. Но после пятнадцатого или шестнадцатого явления молчаливого тюремщика он сбился со счета. Числа в голове стали путаться, и в конце концов Краш бросил это бесплодное занятие. В конце концов, какая разница, сколько он здесь: три недели, месяц или больше?
Вот "темное зрение" – другое дело. Возможно, с его помощью когда-нибудь удастся бежать из мрачных подземелий Шаннурана.
Отчетливое и резкое, как удар бича, "когда-нибудь" явилось внезапно, ничуть не удивив маленького узника. Будь он взрослее, он бы задумался, откуда взялись сомнения, придя на смену былой уверенности, но Крашу исполнилось всего десять лет. Или одиннадцать? С числами определенно творилось что-то неладное.
Неладное творилось не только с числами, но и с самим Крашем, просто мальчик этого не понимал. А чудеса с глазами, видящими в темноте, счел делом обычным, не стоящим раздумий. В плену он находится долго, глаза мало-помалу привыкли…
Едва придя в себя после безумного кошмара, куда его без жалости швырнули руки подземных воинов-а'шури, он мыслил лишь о побеге. Побеге – и сладкой мести. Он вырвется из адских темниц Шаннурана, доберется до столицы Аккарии и расскажет людям о страшной участи, постигшей их деревню… Да, и еще, конечно, о несметных сокровищах, хранящихся в пещерах а'шури! Король Этнагон возрадуется и двинет на врага свою непобедимую армию! Пускай не для того, чтобы покарать зловещую расу, изрывшую тоннелями корни гор; пусть ради сокровищ – главное, погубителям деревни придет конец!
А если Крашу не поверят, он найдет могущественного мага, напросится к нему в ученики – ради мести он согласен обречь собственную душу на заточение в нефритовом зеркале! – и когда выучится, громами и молниями обрушит своды пещер на головы а'шури!
Для начала требовалась сущая безделица: удачный побег.

…В первый же день мальчик на ощупь обследовал дверь и стены. В итоге он убедился, что его сил не хватит на то, чтобы отодвинуть гранитную плиту, даже если ее и не запирает снаружи некое хитроумное устройство. Влажные стены в известковых потеках лишили Краша надежды на тайный ход. Но мальчик не отчаялся. Может быть, ему удастся проскользнуть мимо стража, когда тот принесет еду?
Краш с наслаждением убил бы тюремщика. Увы, в одиночку и без оружия ребенку не одолеть взрослого воина. Зато в проворстве он вполне мог потягаться с угрюмым стражем. Едва гранитная плита со скрежетом двинулась с места, узник рванулся вперед. Миновав опешившего тюремщика, он не успел сделать и трех шагов, как оступился в непроглядном мраке, царившем не только в пещере, но и за ее пределами, полетел вниз по гладким ступеням и чудом не свернул себе шею.
Очнулся Краш на прежнем месте. Вскоре он обнаружил, что в наказание за попытку сбежать его оставили без еды. На полу стояла лишь глиняная плошка с водой: а'шури не собирались уморить юного пленника жаждой. Но поголодать дерзкому придется – для вразумления.
Мальчика терзали опасения, что голодом кара не ограничится. Возможно, его изобьют или подвергнут мучительным пыткам? Нет, ничего подобного не случилось. Никто не явился истязать беглеца: о нем словно забыли. Тело, избитое о ступени при падении, ныло, но кости были целы. Дурея от скуки, густо замешанной на страхе, Краш вновь начал обследовать пещеру – и обратил внимание на слабый ток теплого воздуха, идущий откуда-то сверху.
Неужели там есть путь к спасению?!
Он попытался вскарабкаться по скользкой стене. С третьего или четвертого раза это ему удалось. Краш подтянулся, уцепился пальцами за шершавый край тоннеля – камень был на удивление сухим – и в следующий миг его накрыла волна беспредельного, физически ощутимого ужаса, швырнув обратно на пол темницы. Без сомнения, ужас выплеснулся из тоннеля, которым мальчик наивно решил воспользоваться для бегства!
Вслед за безотчетным и необъяснимым ужасом, сжавшим внутренности в один пульсирующий комок и вызвавшим у Краша безостановочную икоту, из тоннеля надвинулся шелест – сухой и ритмичный. Казалось, чешуйчатый змей-гигант, реликт ушедших в небытие эпох и эонов, приближался сейчас к пленнику, мигом покрывшемуся холодным потом.
Увы, это был не змей.
По тоннелю двигалась Черная Вдова.
Краш уже имел несчастье видеть ее однажды – и едва не лишился чувств от омерзения. А может, и лишился – он плохо помнил.

Шорох за каменной дверью вырвал его из воспоминаний.
Она?!
Нет. Она приходит с другой стороны, из глубин преисподней, откуда в лабиринт Шаннурана плывет ослабленный жар геенны. Из-за этого здесь вечно царит противоестественная, влажная духота. А дверь открывают люди. А'шури, Пасынки Черной Вдовы, как они себя называют.
Похоже, а'шури сами боятся своей жуткой "мачехи"!
Краш оскалился в злорадной улыбке. Да, боятся! А вот он ее больше не боится. Ни капельки. Ну, почти ни капельки…
Он различил тихое шлепанье босых ног по ступеням, на которых едва не разбился вдребезги. В последнее время не только зрение – слух и обоняние мальчика тоже сильно обострились, выйдя за грань человеческих качеств.
Скрежет гранитной плиты резанул по ушам. Знакомый страж – Краш различал его во тьме, как приземистую мощную фигуру, сотканную из тускло-багровых отблесков – принес скудную порцию еды и плошку с водой. Еды мальчику всегда не хватало. Сперва он заподозрил, что это – часть пытки, но скоро узнал, почему его держат впроголодь. А'шури хотят, чтобы он питался млечным соком . Ему не оставили выбора.
Вернее, выбор был: умирать, медленно угасая от голода и жажды. Но Краш хотел жить. Когда-нибудь он выберется отсюда…
Сейчас, зная, в какой стороне находятся ступени, ведущие в глубину подгорного лабиринта, он, пожалуй, рискнул бы на повторное бегство. Проскользнуть мимо тюремщика и, пользуясь умением видеть в темноте, ринуться по тоннелям вверх…
Это шанс, пусть и не слишком большой.
Краш остался на месте. Дождался, пока плита встанет на место, и жадно набросился на еду, пальцами выгребая из миски склизкую массу и отправляя ее в рот. Грибы, коренья, лохмотья вареного мяса… Поначалу он даже представить боялся, чье мясо варилось в котле а'шури. Сейчас же такие пустяки его не волновали. Надо выжить, выжить любой ценой, набраться сил, окрепнуть – и тогда…
Еще недавно Краш воспользовался бы малейшим шансом – тенью! призраком шанса! – лишь бы вновь обрести свободу! Неужели он поумнел за время, проведенное в темнице? Или стал робким трусом? Нет, осторожность имела другую природу. Подспудные изменения затронули не только слух и зрение, обоняние и осязание. Что-то творилось с разумом, с сердцем, с самой душой мальчика.
Он больше не хочет убежать?
Конечно, хочет! И обязательно убежит!
Когда-нибудь…
Мальчик доел остывшее варево, тщательно облизал пальцы, затем – миску, и отхлебнул воды из плошки. Воду следовало беречь. Неизвестно, когда он получит очередную возможность вдоволь насосаться млечного сока, который – и еда, и питье одновременно. Сок не такой уж гнусный на вкус, как показалось вначале. Или он привык? Еда тоже больше не вызывает тошноту. Ну, пованивает слегка тухлятиной – что с того? Есть можно. А грибы попадаются вкусные…
Снова шорох.
Почудилось? Краш прислушался. Нет, ничего похожего на знакомый шелест чешуи и ритмичное царапанье когтей по шершавому камню. Выбрав место посуше, он улегся на теплый пол пещеры и стал вспоминать, как судьба швырнула его в объятия Черной Вдовы.

…А'шури напали на деревню безлунной ночью, когда небо затянула мглистая пелена туч, и даже свет далеких звезд не достигал забывшейся тревожным сном долины. Что-то носилось в воздухе в последние дни, неясное предчувствие беды, дыхание неотвратимости. Ах, будь это простой разбойничий набег! Разбойникам нужна добыча, и деревня получила бы возможность откупиться.
Налетчики тоже нуждались в добыче, но совсем иного рода. Они не оставили земледельцам ни единого шанса. Возможно, кому-то удалось спастись бегством, хотя вряд ли. Воины-а'шури видели в темноте, как совы. Теперь Краш и сам обладал "темным зрением", но, как говорится, дорог нож к резне…
Его разбудил отчаянный крик, полный муки и ужаса. Еще не до конца проснувшись, Краш ощутил, что ночь снаружи полна звуками: лязг металла, топот ног, надсадное дыхание… Зашелся лаем цепной кобель Бортус. Лай почти сразу оборвался, на смену ему пришли крики людей, треск, хриплые проклятия. За стеной тяжко шагнул к двери отец.
Скрип петель.
– – Вставайте! Бегите к лесу! Я их задержу!
Взвизг стали, влажный хруст.
– – Получай, ублюдок! Давайте, подходите! Мой меч заждался! Ланга, Краш, Нитта – скорее! Бегите!
Краш вскочил с лежанки, ухватил за руку сестренку – та спросонок терла кулачками глаза – и бросился к выходу.
– – Краш, Нитта?!
– – Мы здесь, мама!
– – Бегите!
Ночь плеснула в лицо жирной копотью мрака, разорванного охристым пламенем. Во дворе жарко полыхала копна сена. Краш понял: копну, бросив факел, поджег отец, потому что нападавшим свет был не нужен. А'шури смутными тенями скользили за пределами освещенного круга, подбираясь к хозяину дома. Отец стоял в двух шагах от двери, занеся над правым плечом окровавленный меч. У ног его в черно-бурых маслянистых лужах скорчились два мертвых тела.
Боевое безумие мало-помалу овладевало отцом, в прошлом – единственным из телохранителей лорда Плимута, кто выжил после Адрасского мятежа.
– – Уходите…
Отец произнес это, не оборачиваясь, спиной почуяв семью, в страхе замершую на пороге. Голос его напоминал рычание медведя, глаза, не отрываясь, следили за тенями во мгле.
– – Ну же! В лес!
Они послушались. На бегу Краш оглянулся, успев заметить: перед отцом выросла жуткая черная фигура. Существо передвигалось на двух ногах, но человеком оно не было! Отец наискось рубанул мечом, тварь с металлическим звоном отбила удар рукой и прыгнула на отца. Оба покатились на земле, и тьма извергла из себя…
Мальчик не разглядел – кого именно. Казалось, ночь вдруг ожила, ухватила его за шиворот и поволокла дальше. Где-то рядом заходилась в плаче Нитта. Вскрикнула мать – крик перешел в задушенный хрип и смолк, словно матери заткнули рот кляпом. Или… При одной мысли об этом страшном "или" ноги грозили подломиться.
Дорогу к горам он запомнил плохо. Перед глазами все время стоял двор, освещенный пламенем, и отец, на которого прыгает двуногая тварь с железными руками. Их тащили к Шаннуранскому кряжу два дня. Вернее, две ночи. В деревне были уверены, что два дневных перехода воинам-а'шури не одолеть: подземные жители не любят и плохо переносят солнечный свет. Даже в лунные ночи они стараются не показываться на поверхности. Так утверждали старейшина Тингам и знахарь Вахур. Одни верили им, другие считали, что никаких а'шури под горами Шаннурана нет, и все это – детские сказки.
Деревня чувствовала себя в безопасности, и зря.
Лазутчики а'шури сумели отыскать дневное укрытие – заброшенные алмазные копи. Там, отправившись в поход, они пересидели день, и там же вместе с захваченными пленниками вновь переждали светлое время на обратном пути. Вроде бы днем а'шури убили и съели кого-то из людей, но сейчас Краш сомневался: правда это или помрачение рассудка? Наверное, разум мальчика так защищался от пережитого ужаса, отказываясь сохранять в памяти наиболее кошмарные моменты.
К исходу второй ночи, когда небо на востоке начало едва заметно сереть, они вошли в подгорный мир Шаннурана.

– – Чш-ш-ш…
Краш очнулся от забытья, опять вынырнув из скорбной реки воспоминаний. На сей раз ему не послышалось: бархатный мрак лаза под потолком явственно звучал знакомым шелестом. Сердце дернулось зябликом, угодившим в силки, и забилось часто-часто. Накатил страх, но этому чувству было далеко до той волны дикого, животного ужаса, накрывшей мальчика, когда он впервые услышал шелестящие звуки. К страху примешивалось, почти заглушая его, возбуждение – болезненное и лихорадочное.
Можно сказать – предвкушение.
Звук нарастал. Он заполнил всю пещеру и теперь струился по стенам, проникая через уши, ставшие ненормально чуткими, прямиком в мозг, рождая завораживающие видения. Краш попятился к стене – не от страха, а чтобы дать место существу, двигавшемуся сейчас по лабиринтам Шаннуранских подземелий.
Черная Вдова была огромна. Появляясь в пещере, она занимала бОльшую часть свободного пространства.
Обострившимся зрением мальчик различил слабое фосфорическое мерцание во тьме лаза – и через секунду в пещеру протиснулась голова Черной Вдовы. Гладкую, словно полированную голову, покрытую шипами и наростами, всю в плавных изгибах мерцающих линий, сразу за желтыми глазами обрамлял венчик подвижных щупальцев. Щупальца колыхались, как водоросли в воде. Тварь слегка приоткрыла узкую пасть, обнажив ряды острых и загнутых зубов – не белых или желтоватых, как у известных Крашу зверей, а багрово-красных, с влажным отливом. Зубы чудовища, казалось, обильно кровоточили.
Черная Вдова улыбалась пленнику.
Зачарованный этим зрелищем, мальчик не сообразил, что без труда различает цвета в кромешной тьме. Зрение становилось все острее. Или на него так действовало присутствие хозяйки Шаннурана? Впервые Крашу пришло в голову, что Черная Вдова по-своему красива. Красота мира, ушедшего в небытие, прелесть давно минувших эпох – человек воспринимал ее как уродство, способное кого угодно свести с ума.
Чуть помедлив, Черная Вдова начала протискиваться в темницу целиком. Гибкое тело искрилось крошечными блестками; оно лилось струей лунного света, просеянного сквозь решето облаков, перетекая из лабиринта тоннелей в пещеру. Вот стала видна первая пара лап, шестипалых и когтистых, с неестественно цепкими и длинными, почти человеческими пальцами; вторая пара… третья…
Смертоносный хвост плетью обжег стену, сворачиваясь в тугой клубок, чтобы случайно не задеть мальчишку. Черная Вдова оказалась рядом. Краш чувствовал на лице спокойное, прохладное и отнюдь не смрадное дыхание твари. Всякий раз он ждал жаркого зловония – и всякий раз удивлялся, не ощутив его. 
Мускус и тлен.
Запах, которым тянуло из лаза под потолком.
Никто не смог бы сказать, была ли Черная Вдова, реликт далеких эонов, по-настоящему живой с точки зрения теперешнего мира.
Влажный раздвоенный язык коснулся лица Краша, слизывая грязь и пот, затем скользнул ниже: шея, грудь, живот… Мальчик без лишней спешки поворачивался, давая Черной Вдове возможность облизать пленника с ног до головы. Если бы пару месяцев назад кто-нибудь сказал, что ему придется мыться подобным образом – он бы счел, что собеседник рехнулся. Впрочем, еще вопрос: насколько сохранял здравый рассудок сам Краш, подставляя тело ласкам "вдовьего" языка?
Закончив "омовение", Черная Вдова отстранилась. На Краша в упор глянул круглый, светящийся медовой желтизной глаз. Взгляд древнего существа звал поддаться и раствориться без остатка в потаенных глубинах чудовищного тела и разума. Провал зрачка пульсировал смоляной кляксой, неуловимо меняя форму. В темной пучине клубился рой бриллиантовых пылинок, исчезающе малых огоньков – словно там были скрыты тайны Вселенной, затягивающие чужую душу в омут…
Невероятным усилием Краш опустил глаза, уставясь в пол – как раз в тот момент, когда Черная Вдова вдруг мигнула, обрывая наваждение.
"Она поняла! – сообразил мальчик. – Поняла, что я не выдержу ее взгляда…"
Похоже, тварь испытывала к узнику привязанность сродни материнской. Но страшней всего было другое – кажется, узник постепенно начинал отвечать ей взаимностью!
Слипшиеся после "омовения" волосы на голове Краша встали дыбом. Нет, только не это! Он согласен терпеть ласки Черной Вдовы, питаться млечным соком, раз уж ничего другого ему не осталось – но любить монстра-людоеда?! Ни за что! Он человек, он не способен на такую любовь!
Мальчик попытался вызвать в памяти образ своей матери, которой не видел с момента нападения на деревню. Но тело твари придвинулось, окружило, прижимая его к себе – и образ, не оформившись до конца, безмолвно канул в небытие.
Наступило время кормления.
Гладкие аспидно-черные чешуйки на брюхе Черной Вдовы встопорщились, раздвигаясь и щекоча тело Краша. Меж ними выдвинулись десятки плотных мясистых бугорков. Краш медлил, хотя голод и жажда резко усилились. Инстинктивно он старался оттянуть главный момент, но знал, что не выдержит – рано или поздно припадет губами к одному из сосцов.
С третьего или четвертого раза тварь, объявляясь в пещере, сумела дать понять узнику, что от него требуется. Голод, ставший к тому времени нестерпимым, и напор чужой воли толкнули Краша на этот безумный шаг. Его едва не стошнило от омерзения. Он сумел сделать лишь пять-шесть глотков – и Черная Вдова, почуяв состояние "приемыша", быстро убралась из темницы.
В следующие разы было легче.
А теперь Краш с нетерпением ждал очередного визита Черной Вдовы. Вязкий и кисло-терпкий "млечный сок" до сих пор вызывал у него рвотные позывы при первом глотке, но мальчик легко подавлял их, продолжая сосать. Вскоре он отваливался от брюха твари, как сытая пиявка, глаза начинали слипаться, и Краш уже не видел, как хозяйка Шаннурана покидает пещеру.
Что ж, это кормление не стало исключением.

…Пленникам дали ненадолго забыться беспокойным сном. Вскоре Краш ощутил, что его куда-то волокут по черным тоннелям, в непроглядной липкой темноте. Он не вполне понимал: сон это или явь? Оставались глаза открытыми или нет, окружающий мрак ничуть не изменялся.
Скоро впереди замерцал призрачный зеленоватый свет, и процессия живым ручейком влилась в опрокинутую чашу подземного зала.
Колоссальный купол терялся в вышине. Трудно сказать, был ли зал, потрясающий воображение, творением одной Природы, или здесь поработали человеческие (а, возможно, и нечеловеческие!) руки. Сталактиты и сталагмиты торчали клыками Левиафана, истекая звонкой капелью. Кое-где они срослись в причудливые колонны, соединив пол и потолок. Стены во многих местах покрывала губчатая масса, напоминая плесень, разросшуюся в теплом и влажном климате.
Холодные сполохи бродили по стенам, образовывая над головами перламутровое облако. В его отблесках а'шури, собравшиеся в зале, походили на толпу восставших из гроба мертвецов – почти нагие, приземистые, коренастые, с бледными, исполненными сладострастного ожидания лицами. Похоже, гнилостное мерцание плесени являлось единственным светом, который легко выносили их глаза, привыкшие к кромешной тьме.
Слитное дыхание толпы служило фоном для музыки, ритмичной и заунывной. Низкие, утробные звуки и тягучий ритм заставляли внутренности нервно вибрировать. Краш не сразу увидел в руках у ближайших а'шури тугие меховые бурдюки, откуда торчали короткие и толстые трубки. В первый миг он решил, что это какие-то животные. Его передернуло от отвращения: а'шури время от времени подносили "животных" ко рту и дули в них!
А трубки гнусаво ныли в ответ. 
Пленников, шестерых взрослых и полторы дюжины детей от пяти до двенадцати лет, подвели к треугольному алтарю в центре зала. Их выстроили вдоль сторон каменного треугольника, испещренного загадочными рунами: взрослых – отдельно, детей помладше – отдельно, и наконец – тех, кто постарше.
В этой группе Краш оказался вторым с краю.
Рокот мохнатых инструментов усилился. Плесень на стенах вспыхнула ярче, и сильный, неожиданно глубокий голос затянул:
– – Х'орбар фузган!
– – А'шур ниган! – хором откликнулась толпа.
– – Х'орбар фузган!
– – А'шур ниган!..
Во мраке одного из тоннелей, выходивших в пещеру, что-то шевельнулось. Вглядываясь в извивающуюся темноту, Краш мельком отметил, что а'шури избегают толпиться у этого тоннеля. От него к алтарю вел широкий проход, освобожденный толпой.
Мигом позже тоннель вспучился расцветающим черным лотосом, рождая из себя создание, какого Краш не видел даже в самых кошмарных снах. Шестилапый гигант, длиной не менее тридцати локтей, извиваясь всем телом, двинулся к алтарю. Вокруг головы чудовища покачивался венчик жадно извивающихся щупальцев; хвост разделялся на семь змеевидных отростков, каждый из которых оканчивался смертоносным жалом, на манер скорпионьего; в пасти влажно блестели кроваво-красные клыки. Тварь не спешила, растягивая удовольствие, наслаждаясь беспомощностью застывших у алтаря жертв.
Никто из людей не мог двинуться с места или закричать – пленников парализовало страхом, а может быть, гипнотическим взглядом демона преисподней.
– – Х'орбар фузган! – возликовала толпа.
Не в силах отвернуться, закричать, убежать, Краш закрыл глаза, чтобы не сойти с ума. Дальнейшее он мог только слышать. Кажется, у остальных не хватило сил даже на это.
Завораживающий шелест чешуи, вкрадчивый скрежет когтей по камню пола. Смолкла терзающая нутро музыка, но тишина не принесла облегчения. Мальчик ощущал тварь совсем рядом; тело, покрывшееся "гусиной кожей", сотрясал непроизвольный озноб.
Сдавленный, полузадушенный крик – и следом всхлип, короткий и влажный. Не думать, не пытаться даже представить, что означают эти звуки! Гул толпы…
Мокрый и гибкий хлыст коснулся груди – ощупывая, примеряясь. Краш перестал дышать, желая притвориться мертвым и понимая всю бесполезность своих усилий. Тварь медлила. Мальчик представил, как она неспеша разевает пасть, готовясь поглотить очередную жертву – и сознание не выдержало.
Тьма под веками сменилась спасительным мраком беспамятства.
Кажется, позже он пару раз ненадолго приходил в себя. Хозяйка Шаннурана исчезла, вместе с ней исчезли и остальные пленники. А над ним, Крашем, творили некий обряд – изощренный и причудливый. Седой колдун-а'шури, распластав мальчика на алтаре, покрывал его грудь и живот тайными письменами, читая нараспев заклинания. Гудели, исторгая вибрирующие звуки, меховые инструменты с трубками; в такт им вспыхивали и гасли светящиеся пятна плесени на стенах. Десятки горящих глаз окружали Краша, смрадно-приторный дым проникал в ноздри, туманя разум – и вновь смыкались края уютной бездны обморока…

Разбудил Краша знакомый скрежет двери. Спал он вроде бы недолго, и был все еще сыт "млечным соком", которого насосался вволю. Тюремщик объявился слишком рано. Что-то случилось? Любое, самое незначительное происшествие волшебным образом превращалось для мальчика в настоящее событие, нарушая унылое однообразие дней, проходящих в вечной тьме.
Задержавшись в проеме, тюремщик внимательно оглядел пещеру. По пленнику он лишь скользнул беглым взглядом. Кажется, а'шури ожидал увидеть здесь…
Что?
Вряд ли тюремщик смог бы дать четкий ответ на этот вопрос. А спустя мгновение отвечать стало некому. А'шури вдруг икнул, замер, разевая рот – и оттуда плеснула черно-багровая, блестящая кровь. Страж булькнул и мягко осел на пол. Сразу после этого в глаза Крашу ударил ослепительный свет. Он инстинктивно зажмурился, прикрыв для верности глаза руками – но все же успел запечатлеть в памяти совершенно неимоверную, невозможную для подземелий Шаннурана картину.
Над мертвым тюремщиком склонился человек. Правой рукой гость извлекал кинжал, наполовину вошедший в затылок а'шури, а левой доставал из-под плаща, плотного и черного, фонарь.
Внутри фонаря пылала масляная лампада.
Этого просто не могло быть! Он все еще спит! Обычный человек не в силах пробраться тайком в самое сердце Шаннурана, проскользнуть мимо стражников, видящих в темноте, обмануть Черную Вдову…
– – Проклятье! – выругался пришелец из сна, обтерев кинжал о набедренную повязку убитого. Он приподнял фонарь повыше. – Клянусь рогами Сату-Пшат! Здесь тоже ничего…
Краш неуверенно встал.
– – Гляди-ка ты! – хмыкнул высокий. – Находка! Ладно, пошли… Не оставлять же тебя здесь? Только тихо!
Краш судорожно кивнул и двинулся за пришельцем в сторону памятных ступеней. Лишь сейчас до него начало доходить, что он наконец свободен.
Свободен!
Радость от осознания этого замечательного факта почему-то оказалась тусклой, неубедительной. Обругав себя за тупость, Краш догнал спасителя и робко тронул за край плаща.
– – Нам не туда! – шепнул он. Гортань за время долгого молчания успела отвыкнуть от речи, как глаза – от света. Слова, произносимые с усилием, звучали странно и непривычно. – Этот путь ведет вниз, в подземелья!
– – Знаю, – ответил спаситель, не оборачиваясь. – Но я уйду отсюда с Оком Митры, или останусь здесь навсегда! Держись рядом, малыш. Ты не знаешь, где эти могильные черви прячут главные сокровища?
– – Не-а, – помотал головой Краш. – Наверное, где-то внизу…
– – Я бы на их месте поступил так же, – удовлетворенно кивнул русоволосый, продолжая спускаться по ступенькам.
Краш старался не отставать. На ходу он, мало-помалу свыкнувшись со светом фонаря, рассматривал своего спасителя. Высокий, широкоплечий, длинные волосы стянуты узким кожаным ремешком. Когда мужчина пару раз останавливался, озираясь, можно было разглядеть волевое лицо с высокими скулами. Под плащом незнакомца обнаружилась длинная льняная туника, доходившая до середины бедер и туго подпоясанная ремнем. За ремень были заткнуты три кинжала: длинный и два коротких. На одном боку висел тяжелый меч в потертых ножнах, на другом – тыква-долбленка с водой. Незнакомец производил впечатление человека решительного, бывалого и уверенного в себе.
Рядом с ним Краш чувствовал себя в безопасности.
Неожиданно мальчик услышал шаги неподалеку – движение воздуха, эхо едва различимого звука, тихое сотрясение камня под ногами. Он быстро взглянул на спасителя, но тот, похоже, ничего не заметил.
– – Сюда идут а'шури. По-моему, шестеро. Ты их убьешь? Или мы спрячемся?
Незнакомец ни на миг не усомнился в сказанном. Качнув фонарем из стороны в сторону, он углядел тесный проход слева – и ловко скользнул туда, пряча фонарь под плащ. Краш, щурясь, последовал за спасителем. После яркого света требовалось время, чтобы восстановить "темное зрение".
Присев в расщелине на корточки, мужчина укрылся плащом с головой, подоткнув края так, что ни единый лучик не пробивался наружу. Он слился с камнем и застыл в полной неподвижности. Краш скорчился рядом, осторожно выглядывая из-за плеча.
Когда шестерка а'шури гуськом прошла мимо, и шаги их стихли в глубинах тоннелей, мужчина высунул голову из-под плаща, подмигнул спутнику – и, как ни в чем не бывало, продолжил спуск в недра Шаннурана. Краш вспомнил, что незнакомец, уходя, закрыл вход в его темницу, задвинув плиту на место. Мальчик оценил предусмотрительность спасителя: так подгорные жители не сразу заподозрят побег.
Ступени закончились неожиданно. Масляные блики фонаря мазнули по гранитной плите, сестре-близняшке той, что охраняла тюрьму Краша. Мужчина внимательно осмотрел плиту, усмехнулся и нажал на малозаметный выступ в стене. Плита с тихим скрежетом убралась прочь, открывая проем.
Обнажив меч, незнакомец посветил внутрь.
– – Сколько ж вас тут… – с разочарованием буркнул он.

Эта пещера оказалась совсем маленькой: пять шагов в длину и три в ширину. В углу, прикован к стене толстыми, лоснящимися в свете фонаря цепями, скорчившись, сидел старик, облаченный в грязное рубище. Космы седых волос, свалявшись в сальные колтуны, падали ему на лицо. Когда старик поднял голову, щурясь от света, как до того – Краш, стало видно, что рот пленника зашит суровыми нитками.
– – Колдун, – уверенно заявил русоволосый.
Как он сумел с первого взгляда сделать подобный вывод, осталось для мальчика тайной. С виду – старик, как старик…
– – Руки сковали и рот зашили, чтоб не мог творить заклинания, – пояснил спаситель в ответ на невысказанный вопрос, и обратился к пленнику. – Думаю, у тебя есть немалый счет к подземным ублюдкам. Если я тебя освобожу – поможешь мне?
Старик кивнул.
– – Отлично. Хороший колдун всегда кстати. Конечно, если он на твоей стороне…
Мальчик хорошо запомнил эти слова. А незнакомец извлек из-за пояса короткий, бритвенно-острый кинжал и рассек им нити, стягивающие губы пленника, с ловкостью опытного хирурга. Колдун глубоко вздохнул, глаза его разом прояснились.
– – Симон Остихарос, маг из Равии, – представился старик тихим, неожиданно ясным голосом, слизнув с губы капельку крови. – Можешь звать меня колдуном, мне все равно. Кто ты, воин?
– – Меня зовут Вульм, – сообщить что-то еще мужчина не счел нужным. – Сам освободишься, или тебе помочь?
– – Сам. Она приходит пить мою силу… Но у меня в жилах еще осталась толика огня!
Краш понял, о ком говорит Симон.
– – О-о, вы пожалеете! – в предвкушении прошептал маг. – А'шури, дети геенны, гнилая плесень, вы стократ пожалеете о том, что посягнули на Остихароса Пламенного!
Глаза его сделались пронзительно-синими, как небо, очистившееся после дождя. С израненных губ сорвались несколько слов, зашипев во тьме пещеры, будто слюна на огне:
– – Аршшах г'хар! Иль-ферра-оро рубиго суджш!
Краш охнул от изумления: блестящий металл кандалов, сковывавших запястья и лодыжки мага, покрылся густой ржавчиной. Мигом позже цепи прогнили насквозь и прахом осыпались на пол пещеры. Колдун медленно, с усилием поднялся, громко хрустнув коленями, и принялся бормотать очередное заклятие – видимо, восстанавливал телесные силы.
– – Славная шутка, – одобрительно кивнул Вульм. – Я в тебе не ошибся, Симон. Может быть, ты знаешь, где эти исчадия прячут Око Митры?
– – Око Митры? – маг перестал бормотать и с интересом поглядел на спасителя. – Да, оно стоит того, чтобы рисковать головой. Нет, воин, я не знаю, где пасынки Черной Вдовы прячут свое сокровище. Не знаю, но предполагаю.
– – Тебе известна дорога туда? Покажешь?
– – Неизвестна. А показать – покажу, – туманно ответил старик.
Вздрогнув, мальчик заметил, что вокруг губ мага не осталось никаких следов от ниток. Морщинистое лицо Симона отчасти разгладилось, он выглядел уже не таким дряхлым старцем, как пару минут назад. 
– – Тогда не будем зря тратить время.
Старик, мужчина и мальчик двнулись по лабиринту Шаннурана, все глубже погружаясь в недра земли. Коридоры и тоннели ветвились, пересекались, неуклонно ведя вниз. Иногда слух людей улавливал хлопанье перепончатых крыльев, адский хохот, летевший словно из самой преисподней, мокрое шлепанье ног, скрежет когтей по камню, или отдаленный плеск подземной реки. Симон шел впереди, уверенно ведя спутников. Они ни разу не уперлись в тупик, не попали в засаду и не встретились ни с кем из существ, обитавших во мраке.
Внезапно Вульм остановился, с сомнением глянул в спину мага и хмуро бросил:
– – Не лучше ли было свернуть направо?
– – Можно и направо, – покладисто согласился Симон. – Там нас ждут гостеприимные объятия таких тварей, о которых тебе лучше и не знать. Твой меч и моя магия для них – лакомый кусочек. Мальчишка, пожалуй, сумел бы удрать, и то вряд ли… Да, забыл сказать: мы уже пришли. Я чую – Око рядом.
Остаток пути они проделали в молчании. 
Скоро тоннель окончился тупиком, упершись в стену с вырезанным на ней изображением: двуглавый и четырехрукий демон терзает когтистыми лапами человека, корчащегося от боли. Ниже шли глубоко вырубленные знаки, от одного вида которых у Краша начал мутиться разум, и он поспешно отвернулся.
– – Письмена Ушедших, – констатировал старик. – Не смотрите на них, если 
хотите остаться в своем уме.
– – А ты? – Вульм благоразумно отвернулся от знаков.
– – Я умею смотреть и не видеть. Я умею видеть и не смотреть. Я – маг.
– – Ты в состоянии их прочесть?
– – Никто в мире не может прочесть письмена Ушедших. Многие пытались: мудрецы вовремя отступились, глупцы впали в безумие, а храбрецы сгинули без следа. Возможно, храбрецы ближе других подошли к разгадке, и за ними явились.
– – А открыть дверь в стене?
– – Еще ребенком я рушил стены вдесятеро толще этой. Не бойся, воин, здесь нет ловушек. Опасность таится внутри. Будь осторожен.
– – Я всегда осторожен, колдун. Потому и жив до сих пор. Не забывай, это я вытащил тебя из каменной могилы, а не ты – меня. Действуй!
– – Хорошо. Зажмурьтесь, чтобы не ослепнуть.
Краш послушался, но даже сквозь плотно закрытые веки ощутил ярчайшую беззвучную вспышку. После нее фонарь Вульма казался искоркой, тусклой и испуганной, готовой угаснуть в любую секунду. Когда мальчик открыл глаза, стены не было. Ни осколков, ни пыли, ни ребристых обломков – ничего. Стена исчезла, открыв проход.
Казалось, ее унес высеченный на камне демон.
Но сам демон улетел недалеко – в открывшейся взгляду пещере мерцало багровое зарево, освещая огромную статую, двуглавую и четырехрукую, с чудовищно искаженными пропорциями. У ног статуи покоились два малых изваяния, изображавшие вполне миловидных девушек, окаменевших от ужаса. На лбу той, что была постарше, и чьи черты, в отличие от печальной одухотворенности лица младшей, хранили странную отрешенность, играл кровавый отблеск.
– – Клянусь копытами Даргата! Око Митры!
– – Остерегись, Вульм! Не произноси всуе Имен и Прозвищ! – бывает, демоны являются, когда их зовут по имени.
– – Милости просим! Ему тут найдется, чем заняться. Вцепится в глотку какому-нибудь местному отродью – то-то будет потеха! А мы под шумок унесем ноги с добычей.
Сжимая в руке обнаженный меч и подсвечивая себе фонарем, Вульм решительно шагнул в пещеру. Краш последовал за ним; маг же задержался на пороге, с подозрением осматриваясь.

Кроме трех статуй, внутри не обнаружилось ничего примечательного, за исключением сундука, покрытого толстым слоем пыли – он стоял сбоку от демона. Око Митры, которым так желал завладеть Вульм, при ближайшем рассмотрении оказалось диадемой белого золота с пурпурным карбункулом невероятной величины.
Диадема венчала лоб старшей из девушек.
Но, прежде чем снять украшение, воин, мгновение поколебавшись, направился к сундуку. Острием меча он ловко поддел крышку. Та с глухим стуком откинулась, подняв целое облако пыли. В свете фонаря призывно заискрилась груда драгоценностей: рубины и изумруды, топазы и черные опалы, цепи и браслеты из золота, жемчужные ожерелья…
– – Бери, сколько унесешь, и уходим, – дал совет Вульму маг. – Око Митры лучше не трогай. Я знаю этого демона. И не хочу здесь задерживаться ни на минуту…
– – Это всего лишь статуя, – презрительно сплюнул воин. – Но ты прав, сундучок мне по сердцу. Око – Оком, а яркие камешки везде в цене. Эй, малец, держи! Я не жадный…
К ногам Краша, глухо звякнув, упал кривой восточный кинжал без ножен. Рукоять его была украшена золотом и самоцветами. Вульм рассмеялся, глядя, как мальчик берет оружие, извлек из-под плаща кожаную торбу, набил ее драгоценностями под завязку и пристроил у себя на плече.
– – Ну а теперь…
– – Уходите отсюда, чужеземцы.
Краш обернулся и едва не выронил кинжал от испуга. Статуи девушек ожили, и та, что носила Око Митры, заговорила.
– – Или вы хотите навлечь на себя гнев нашего повелителя?
– – Послушайся ее, Вульм!
– – Ну уж нет! Не за тем я столько плутал под землей… – Вульм оценивающе глянул на девушек. – Эй, красавицы! У меня есть другое предложение: уйдем вместе! Неужто вам не надоело пылиться в тишине? Мы уйдем, а вы, небось, опять окаменеете – и проваляетесь тут еще тыщу лет, пока не растрескаетесь и не развалитесь от старости. Эй, колдун! На них лежит какое-то заклятие?
– – Ты прав. Думаю, его должен снять солнечный свет. Если быстро вывести их на поверхность…
– – Решайтесь, красавицы! Предлагаю только один раз.
– – Не смей искушать Избранниц! – глаза старшей девушки сверкнули гневом, а волосы на голове зашевелились, напомнив кубло змей. – Прочь, глупцы!
Краш осторожно попятился к выходу. В голосе старшей ему почудился знакомый шелест и скрежет когтей по камню.
– – Я! Я пойду с тобой, чужеземец! Хвала Митре…
– – Замолчи, несчастная! Как можешь ты…
– – Могу! – яростно топнула ногой младшая. – Оставайся здесь, среди мерзких тварей, и служи своему демону! Ты сама уже почти демон, Налла! А я – человек! Я мечтала вырваться на свободу все эти годы!
Вскочив, она подбежала к Вульму, схватила его за руку и благодарно прижалась щекой к ладони воина.
– Я хочу быть живой! Живой!
– – А будешь мертвой! – завизжала Налла. – Он принесет тебе смерть, Лона! Наш повелитель…
– – Смерть? Пусть! Лучше гнить наверху, чем каменеть здесь…
– – Плюнь на нее, дорогая. Ее судьба – пылиться в этом склепе, – усмехнулся Вульм. – А мы с тобой будем счастливы под ясным солнцем. Только сперва твоя шумная подружка отдаст то, за чем я пришел.
Отстранив Лону, он протянул руку к Оку Митры.
– – Прочь, смертный!
Налла отступила. Ее пальцы скрючились, и у Краша создалось впечатление, что ногти на них, изящные девичьи ноготки, начали расти и чернеть.
– – Не надо!
– – Вульм! Не прикасайся к Оку!
Но было поздно. Воин грубо сорвал диадему с головы старшей девушки. В следующий миг лицо Наллы страшно исказилось, теряя всякое сходство с человеческим. Горло твари, в которую стремительно превращалась девушка, исторгло тошнотворный, пронзительный вопль. От него у Краша заложило уши и помутилось в голове. То же было с мальчиком, когда он имел неосторожность взглянуть на письмена Ушедших.
Передняя лапа твари метнулась вперед, острые когти полоснули по лицу Вульма. Налла метила в глаза, но воин отшатнулся, и когти лишь оцарапали скулу, оставив кровавые борозды.
– – Отродье Бела! – взревел Вульм.
Его меч хищно присвистнул, фонтаном ударила темная кровь – и голова Наллы покатилась по полу. С полминуты безголовое тело стояло, раскачиваясь, а затем рухнуло к ногам демона-покровителя, пятная багряным соком ноги каменного монстра.
– – Бежим!
Маг снова опоздал. Стены и пол содрогнулись в конвульсиях, с потолка посыпалась жесткая крошка. Огромная статуя качнулась и шагнула вперед, протягивая уродливые лапы к Вульму. Воин отпрыгнул с проворством дикого зверя, тусклой молнией сверкнул меч. Любому созданию из плоти и крови удар, в который Вульм вложил всю свою силу и умение, отсек бы конечность напрочь. Однако демон лишь на миг остановился, словно в удивлении – и вновь двинулся на Вульма.
На нижней правой руке статуи появилась крохотная зарубка.
– – Клинком его не взять, – с ледяным спокойствием сообщил маг от дверей. – Бегство нас тоже не спасет. Лабиринты Шаннурана для детей Сатт-Шеола – дом родной. Что ж, самое время проверить, сколько огня осталось в моих жилах…
Не закончив фразу, Симон Остихарос выпрямился. Казалось, он стал выше ростом. Глаза старика сделались знакомого, пронзительно-голубого цвета. Худое, изможденное тело мага засветилось изнутри холодным огнем, явственно видимым сквозь кожу и ветхое рубище. Руки пришли в движение, описывая в воздухе петли и дуги, плетя сложный, завораживающий узор.
Демон-хранитель, почуяв опасность, бросил преследовать Вульма и обернулся к Остихаросу.
– – Узнаешь меня, Шебуб?! – голос мага звучал подобно грому, сотрясая стены пещеры не хуже поступи каменного чудовища. – Вижу, узнаешь. Это хорошо. Г'рахаш-та! Самхум но дасуд! Фан'ганг!
Руки Симона наконец соткали невидимое полотно – и жестом, с виду небрежным, бросили его на Шебуба, взвывшего от ярости. Запутавшись в чарах, демон некоторое время молотил руками по воздуху, пытаясь сорвать покров – но тут Шебуба отшвырнуло назад, ударив спиной о стену. Та рука твари, где меч оставил зарубку, откололась и щебнем рассыпалась по полу. По левому бедру зазмеилась тонкая трещина.
Маг захохотал. Было видно, что заклинание далось ему большой кровью: по лицу обильно стекал пот, вновь стали заметны разгладившиеся было морщины, руки дрожали. Тем не менее, смех вскоре перешел в бормотание: Остихарос Пламенный творил новое заклятие.
Сухие пальцы старика делали мелкие, трудно различимые движения, как если бы Симон выдергивал из пространства тайные нити и связывал их мудреными узлами. В ответ демон утробно зарокотал, подражая горному обвалу, с заметным усилием поднялся и двинулся на мага.
Глаза чудовища горели провалами в ад.
– – Уходим, – тихо процедил сквозь зубы Вульм.
Не глядя, ибо взгляд его был прикован к демону, воин поймал за руку Лону, оцепенвшую от ужаса, и настойчиво потянул к выходу. 
Как же так? – подумал Краш. Разве правильно будет бросить мага, оставив биться с Шебубом один на один?! Но, с другой стороны, чем Вульм способен помочь Симону, если сталь демона не берет? После недолгих колебаний мальчик побежал за Вульмом и Лоной, проскочив мимо Симона Остихароса. Таким он и запомнил старика: отрешенный взгляд, сосредоточенное, на удивление спокойное лицо, изборожденное шрамами морщин, и жилы на лбу, дико вздувшиеся от страшного напряжения.
За спиной раздалось змеиное шипение, быстро перейдя в пронзительный свист. Вновь зарокотал горный обвал. Звуки постепенно отдалялись, пока не затихли совсем. Краш жалел, что никогда не узнает, чем закончился поединок мага с ожившей статуей. Он искренне желал победы старику, но после знакомства с тайнами Шаннурана не питал особых иллюзий на исход боя, успешный для мага.
А если бы на месте Шебуба оказалась Черная Вдова? – вдруг пришло в голову мальчику. Кому бы он желал победы в этом случае?

Бежать обратно, вверх, после утомительного спуска, было тяжело. Однако беглецы мчались что есть духу. Желтые блики фонаря метались по черным стенам тоннелей; эхо доносило крики, встревоженные и гневные – а'шури наконец подняли тревогу. Но никто пока не преградил путь трем людям. Тайное чутье говорило Крашу, что они движутся верной дорогой, хотя он и сам бы не смог объяснить, откуда у него такая уверенность.
Вскоре Лона начала спотыкаться. Движения ее замедлились, сделались скованными и неуклюжими. Так двигалась бы статуя, ожившая не до конца.
– – Подожди! Я больше не могу. Мне надо…
– – Мы торопимся! – Вульм зло сверкнул на девушку глазами, но, тем не менее, сбавил шаг. – Мы должны выбраться на поверхность, пока эти черви не опомнились.
– – Я… заклятие… – губы Лоны дергались, слова давались ей с трудом. – Дай мне коснуться Ока Митры! Это вернет мне силы…
Вульм остановился и с нескрываемым подозрением уставился на девушку.
– – Чтобы ты превратилась в такую же тварь, как твоя подруга?! Ха! Нашла простака!
– – Я… я н-не стану… п-прош-шу теб-бя…
Вульм извлек из ножен меч, ясно давая понять, что при малейшем намеке на превращение Лону постигнет участь Наллы – и протянул диадему камнем вперед. Он старался не слишком приближаться к девушке, в то же время находясь на расстоянии, достаточном, чтобы пустить в дело меч. Краш оценил предусмотрительность воина. Действительно, с этими древними заклятиями можно ожидать любого подвоха!
Неимоверным усилием Лоне удалось поднять руку, и ее пальцы легли на пурпурный карбункул. Камень затеплился неожиданно мягким, успокаивающим светом. По телу девушки прошла дрожь, она глубоко вздохнула, словно пробуждаясь ото сна, и с явным сожалением отпустила Око Митры.
– – Спасибо, – улыбнулась она Вульму. – Ты еще раз спас меня.
– – Тогда поспешим, – буркнул воин.
Он спрятал диадему под плащ, намереваясь продолжить путь.
– – Проклятье!
Не успел растаять отзвук гневного вопля, как беглецов окружили а'шури, надвигаясь из боковых тоннелей. Неумолимое молчание обитателей Шаннурана, вооруженных широкими ножами, было страшней всего. Уж лучше бы они выкрикивали угрозы или оскорбления – люди, заставшие в своем доме воров, не должны молчать. Но а'шури и не были людьми в полном понимании слова: долгие века жизни в подземельях, бок-о-бок с Черной Вдовой и другими исчадиями мрака успели исказить саму сущность этой, когда-то человеческой расы.
А'шури не спешили нападать. Они с отвращением щурились, воротя головы от фонаря, и прикрывали глаза руками. Пожалуй, свет некоторое время мог удержать их на расстоянии, но это лишь оттягивало гибель чужаков.
– – Ты привела меня в засаду! – прошипел Вульм, грубо хватая Лону за руку. – Но ты меня и выведешь!
Девушка изумленно взглянула на него, как бы спрашивая: "Что я должна делать?" Мужчина ничего не ответил, взмахнув фонарем – и свет вдруг исчез, скрытый плотной тканью плаща. Упавшая тьма вскипела шевелением десятков тел – а'шури без промедления двинулись вперед.
Что он делает?! – ужаснулся Краш.
Как выяснилось, воин прекрасно знал, что делает. В следующий миг фонарь исполинским светляком вынырнул из-под плаща, ослепив подземных жителей и заставив их отшатнуться. Тут же Вульм с силой толкнул Лону в правый проход, где а'шури толпились особенно густо – и те, ослепленные, почуяв добычу, набросились на девушку, не разобрав, кто перед ними.
– – Не надо! За что?!! Помоги-и-и…
Крик захлебнулся. Но еще раньше Вульм прыгнул вперед, в центральный тоннель, воздев над головой фонарь и без устали работая мечом. Клинок в его руке превратился в размытый полукруг, сметая ножи, отсекая головы и руки, вспарывая животы. Рыча, как дикий зверь, покрытый кровью врагов, воин яростно прорубал себе дорогу.
Краш быстро сообразил, в чем состоит его единственный шанс на спасение, и бросился следом.
Впереди уже маячила свобода, когда за спиной Вульма тихо поднялся сбитый с ног а'шури. Он скользнул к губителю сородичей, занося нож для смертельного удара – и в душе Краша что-то сорвалось. С отчаянным воплем мальчик бросился к шаннуранцу и всадил драгоценный кинжал, который, как оказалось, все это время сжимал в руке, в бок а'шури. Тот споткнулся, громко икнув; Краш рванул кинжал на себя, высвобождая клинок, из раны потоком хлынула кровь, заливая юному убийце грудь и живот – и а'шури мешком осел на пол.
Вульм мельком глянул через плечо, кивнул с одобрением – молодец, парень! – и понесся прочь с невообразимой прытью. Краш припустил за ним, но догнать Вульма сумел лишь у памятных ступеней, что вели к бывшей темнице мальчика.
К счастью, преследователи отстали.

– – Зачем? Ты? Ее?!
Дыхание сбилось. Речь превратилась в лай.
– – Иначе не ушли бы. Ведьма! Поделом ей…
Двужильный воин, напротив, отвечал громко и ясно. Они карабкались по ступенькам – вверх, верх! К солнцу и свободе.
– – Она. Жить! Хотела…
– – Заткнись, сопляк. Молоко на губах не обсохло…
Краш невольно облизнулся, ощутив на языке вкус млечного сока . Знал бы Вульм, что за молоко сохнет у него на губах! И хорошо, что не знает – небось, зарубил бы, и глазом не моргнул.
Просто на всякий случай.
Внезапно Краш ощутил слабое дуновение свежего воздуха, несущее забытые запахи разнотравья. Возник еще один запах, будоражаще знакомый: мускус, пот и тлен… Неужели ОНА где-то рядом?! Нет, запах похож, но не до конца…
Из бокового прохода им навстречу качнулась двуногая фигура, которая не могла, не имела права быть человеком. Безволосый, сужающийся сзади череп, желтые огни глаз, мелкие и острые зубы сверкают в пасти; странные пропорции тела, скользящие движения змеи… Это он! – понял мальчик. Тот, кто в ночь ожившего кошмара прыгнул на его отца, отбив удар меча железной рукой!
Отродье Шаннуранских лабиринтов.
Вульм ударил на бегу, не останавливаясь, рассчитывая свалить противника одним ударом и проскочить мимо. Эхом прошлого лязгнул металл, мощный взмах лапы, бугрящейся чудовищными мышцами, отшвырнул воина назад. Существо стояло в проходе, загораживая дорогу. Черная лоснящаяся кожа, больше похожая на чешую, покрывала мощный, противоестественно гибкий торс; длинные лапы свисали до колен, блестя коваными наручами.
Так вот чем тварь отбивала клинки!
Вульм вскочил, превратясь в бешеный вихрь, в живую молнию – но уродливый страж был подобен скале, и воин снова оказался на полу. Падая, он двумя руками подхватил мальчика и с неправдоподобной легкостью бросил в объятия монстра. Чудовище на лету перехватило живое ядро, взмахнуло когтистой лапой; Краш, визжа, попытался ткнуть врага кинжалом…
Время застыло.
Лапа медлила опуститься на беззащитную голову. Кинжал остановился, словно застряв на полпути. Дергая ноздрями, существо принюхивалось, и мальчик делал то же самое, бледнея от острого, как нож, прозрения. Братья. Они – братья, старший и младший. Молочные братья . Приемные сыновья Черной Вдовы, стражи Шаннурана.
В отличие от а'шури – всего лишь пасынков.
Страж бережно опустил мальчика на пол – и лезвие Вульмова меча без промедления вспороло бок чудовища. Метнулся по тоннелю удаляющийся сполох фонаря; упала темнота, которая, однако, не была помехой обоим братьям.
"Это тебе за отца," – подумал Краш, не ощутив ни радости, ни удовлетворения от мести, свершившейся чужими руками. Лишь слабый отголосок сожаления гас в темной глубине души. Тварь кивнула, как если бы подслушала его мысли, опустилась на четвереньки, зажимая рану в боку, и быстро уползла прочь, вслед за скрывшимся во мраке Вульмом.
Краш тупо пошел следом.
Когда воздух в тоннеле совсем посвежел, а темнота уступила место серой мгле, он споткнулся о труп молочного брата. От трупа вела прочь редкая кровавая дорожка – похоже, Вульм тоже был ранен. Краш постоял с минуту над убитым и двинулся дальше. По дороге он, сам не зная зачем, подобрал два крупных рубина и золотую цепочку, выпавшие из торбы Вульма.
А потом подземелья Шаннурана закончились.

Огромное солнце клонилось к закату, бросая последние золотисто-алые лучи на рощи и холмы. От деревьев долетал птичий гомон. Краш заметил удаляющуюся фигурку человека в ложбине между двумя дальними холмами. Человек сильно хромал, но продолжал идти с упрямством раненого хищника. Ночь обещала быть звездной и ясной; вряд ли а'шури отважатся выбраться наружу – тем не менее, Вульм предусмотрительно спешил убраться подальше…
От горных пиков тянулись лиловые тени, делая зелень рощ темной и сумрачной. Краш медлил. Стоя на пороге миров, нижнего и верхнего, он перебирал свою память, как горсть монет.
"Бегите к лесу! Я их задержу!" – кричит отец.
"Узнаешь меня, Шебуб?!" – гремит голос мага.
"Смерть? Пусть!" – делает выбор Лона
Трепещут ноздри молочного брата.
Они все были не правы, – думал Краш. – Все. Не правы. Прав был Вульм. Потому что они все мертвы, а Вульм уходит. Живой и с добычей. Но главное – живой. Добыча не стоит жизни. По крайней мере, своей  жизни. Я тоже буду прав. Я вырасту таким, как он. А потом найду Вульма, который к тому времени состарится, и убью его.
Из ненависти? – нет.
Ненависть – удел слабых.
Просто Око Митры должно вернуться домой, во владения Матери.
Не оглядываясь, мальчик решительно направился прочь от входа в Шаннуран. Чтобы выжить, ему нужны вода, еда и крыша над головой. Сын Черной Вдовы был уверен, что найдет все это еще до рассвета.

Июль 2006 г.